Чехов любил Таганрог как город, в котором прошли его детство и юность, в котором знакомо ему абсолютно все, и в то же время говорил, что "не встречал места более скучного".
"Я любил свой родной город. Он казался мне таким красивым и теплым! Я любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон наших колоколов; но люди, с которыми я жил в нашем городе, были мне скучны, чужды и, порой, даже гадки. Я не любил и не понимал их", - так описывает он свой родной город в рассказе "Моя жизнь".
В 1887 г. он пишет из Таганрога сестре Марии Павловне: "Мне живется так себе. Было бы скучно, если бы все окружающее не было так смешно".
И дальше: "Погода великолепнейшая, но людишки... бррр!".
Во время этого же посещения Таганрога он пишет в письме к Лейкину: "60000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов никаких. Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, сантуринское, но нигде ни газет, ни книг...".
А вот что пишет Чехов в письме к Иорданову в 1901 году: "Я недавно, в конце февраля, видел на пароходе одного та-ганрожца, познакомился с ним, он рассказывал мне, а я едва не бросился в море с отчаяния, со скуки".
Ю. Соболев утверждает, что провинциальную Россию Чехов знал только по Таганрогу, "городу, в котором тоскуют три сестры, жиреет доктор Ионыч, страдает Михаил Полозов и где, как символ косности, царит учитель Беликов, страшный "человек в футляре", - это все тот же Таганрог чеховского детства и юности".
Если Соболев здесь прав, то только отчасти. Чехов не мог не знать провинциальной России, так как в Москве он жил очень мало, а в Ялте - в конце жизни. Остальное время он прожил именно в "провинциальной" России. Разве Мелихово - это не провинция? А будучи попечителем серпуховских школ, разве не сталкивался он с провинциальной жизнью учителей, с реакционной политикой министров Толстого и Делянова?
Не только таганрогский материал лег в основу рассказа "Человек в футляре". Главное здесь - в общерусском характере написанного. И какой бы город ни был описан в "Человеке в футляре", будь то Таганрог, Серпухов, Мелихово и т. д., он является прообразом всей бюрократической царской России, "страны казенной", как говорил Чехов. Такая страна могла породить гимназии с казенным духом и формализмом могла породить "человека в футляре".
В результате сообщения учителя и учащихся было выдвинуто три положения:
1. Образ Беликова воплотил в себе некоторые черты реальных прототипов.
2. Образ Беликова - это обобщение исторических и социальных черт того времени.
3. Образ Беликова - обобщение, представленное в конк ретном сатирическом облике.
Раскрывая эти положения, учитель привел учащихся к выводу, что Чехов обобщил черты не только внешней футлярности, он проник вглубь этого социального явления, он показал, что за этим ножичком в чехле, черными очками скрывается стремление уйти в футляр старых укладов жизни и не просто спрятаться от нового, а ожесточенно противостоять ему. Это чувствуется во всем, даже в знаменитой формуле, где вначале как будто идет признание, что "это было бы хорошо, да как бы чего не вышло". Это видим мы и в поступках самого Беликова, который решил жениться, шаг для него противоестественный, но при этом повел наступление против Вареньки и Коваленко, по его мнению, нарушающих правила этого старого уклада жизни, рыцарем которого он был.
За Меньшиковыми, Дьяконовыми и многими другими Чехов увидел распространенность этой футлярности, за которой по существу скрывалось стремление сохранить старые порядки в жизни. Чехов увидел это явление, характеризующее: не одну историческую эпоху, а старый социальный строй бюрократической России, увидел это социальное явление, проявившееся сильнее всего в 80-е годы, в годы общественно-политической реакции, увидел его со всей отчетливостью в 90-е годы, когда она, эта футлярность, вступила в борьбу с новыми ростками жизни, увидел, обобщил и воссоздал в образе Беликова.
Меньшиков, Дьяконов и другие были для него лишь отправным материалом для взлета его творческой фантазии: точная и глубокая чеховская мысль выделила в них то главное, что требовало немедленного разоблачения, что проникало собой современную жизнь, чго мешало ее развитию, выделил эти черты футлярности как социально-исторического явления и воплотил при помощи творческой фантазии, мышления в совершенно новый, бесконечно своеобразный образ Беликова. Беликов - это явление жизни и вместе с тем создание Чехова, создание своеобразное, сделанное при помощи преувеличения, заострения определенных черт, но вместе е тем не потерявшее своей реальной основы.
Этот неприятный человечек "со своими темными очками на бледном, маленьком лице - маленьком лице, как у хорька", с поднятым воротником, в калошах и под зонтиком превратился под пером Чехова в своеобразный символ ограниченности, тупости, страха и враждебности по отношению к жизни.
Он стал в силу этого оружием борьбы в руках новых сил. Творчески воссозданный писателем с целью обличения социального зла в определенный исторический период, он стал в руках гениального Ленина средством политической борьбы в этим социальным злом, открытым в форме художественного образа всем, кто раньше этого не видел. В 900-е годы первой русской революции футлярность мешала народному движению, поэтому Ленин использует в своих речах чеховский образ, раскрывая его социально-историческую глубину и емкость.
Выступая против реакционной интеллигенции в 1904 г. (В. И. Лении. Внутреннее обозрение, соч., том. IV, стр. 316), Ленин обвиняет ее в приверженности к "низкопоклонству и бумажному отношению к делу", подобно тому, как это имело место у чеховского человека в футляре.
Выступая с критикой позиции Плеханова в статье "Не надо было браться за оружие!", В. И. Ленин в 1907 г. смеется над этой поистине футлярной точкой зрения, он считает, что только человекам в футляре не понять революционной романтики, не понять тех, кто пытается штурмовать небо.
В. И. Ленин в работе "Близкий разгон Думы и вопросы тактики" издевается над филистерской позицией партии кадетов, пытающихся спрятаться от народного движения. Кадеты, по мнению В. И. Ленина, ведут "бесподобную политику по отношению к Государственной думе: "Сказать: "выражаю недоверие" - неосторожно. Надо беречь Думу. Сказать: "Не выражаю доверия" - это можно. Ну, разве ж это не политические "человеки в футляре"? Разве это не филистеры, которые перед лицом неминуемо надвигающейся бури надвигают себе на глаза свой ночной колпак и твердят: мы осторожны... мы бережем... Вы бережете свой филистерский колпак, и ничего более, почтенные рыцари "народной свободы" (В. И. Ленин. Предисловие к русскому переводу писем К. Маркса к Кутельману, соч., том X, стр. 365) .
Ясные черты предреволюционной эпохи проявились и в том, что если сатирические рассказы 80-х годов, такие, как' "Хамелеон", "Унтер Пришибеев" и др., показывали выпукло и ярко социальное зло, то рассказ "Человек в футляре" показывал ростки новой жизни, тех людей, которые выступали против, понимали необходимость борьбы. Сам конфликт, положенный в основу рассказа, показывал необходимость столкновения, протеста, борьбы. Кульминацией сюжета явилась та сцена, когда Коваленко не выдерживает: его возмущение "этим фискалом, этой мерзкой рожей" достигает наивысшей силы. И когда Беликов, заканчивая свой визит у Коваленко, говорит: "..я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора... в главных чертах. Я обязан это сделать!", - Коваленко гремит своим громовым басом: "Доложить? Ступай докладывай!" и, не ограничиваясь этим, схватив Беликова за воротник шинели, спускает его с лестницы. Беликов, естественно, катится по лестнице, гремя своими калошами. Конечно, это не форма борьбы с беликовщиной, это лишь своеобразная форма протеста. Чехов это прекрасно понимает, так как его Коваленко предпочитает не бороться, а уйти, уехать в деревню хохлят учить. Да и смерть Беликова не приносит людям избавления, видимо, дело не в Беликове.
Для того, чтобы показать, в чем дело, раскрыть точки зрения представителей русской интеллигенции, Чехов и вкладывает в уста учителя Буркина рассказ о человеке в футляре. Буркин не только иронически ведет повествование о Беликове, показывая свое, явно отрицательное отношение к явлениям такого рода, но и обобщает это явление как своего рода общественное зло. Он понимает, что дело не в Беликове, но дальше того, что он рассказал, он идти не желает.
Продолжая мысль Буркина, слово берет сам автор: он рисует мягкий, лирический пейзаж лунной ночи.
"Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и, кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением. И что зла уже нет на земле и все благополучно..."
Эта картина мягкой лунной ночи не только противостоит всему тому, что рассказал только сейчас учитель Буркин. Она подготавливает, настраивает на размышления. В этот мирный пейзаж врываются своеобразным ответом слова Ивана Ивановича: они убеждают, что это спокойствие кажущееся, а зла слишком много на Земле:
"А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт - разве это не фут-лярность?" Иван Иванович продолжает размышления, он представляет своим слушателям "футлярность" как социальное зло, с которым нельзя мириться.