Образы, созданные в сатирических произведениях Чехова, в частности в "Человеке в футляре", очень реалистичны, верны своим содержанием историческому моменту. Люди, подобные Беликову, были типичным явлением 2-й половины XIX века. Вот что пишет в июньском номере "Русской мысли" за 1905 год литератор Скабичевский: "Наши потомки, наверное, не будут верить, что в конце XIX столетия могли существовать подобные монстры в верхах нашей интеллигенции в качестве просветителей юношества, а между тем, как превосходно характеризует подобный дикобраз все 80-е годы, это глухое время, девизом которого может вполне служить именно любимая фраза Беликова "Как бы чего не вышло".
Как же возник тип Беликова, характерное ли это явление для конца XIX в., собирательный ли образ Беликова или он срисован с одного человека? Выступал ли здесь Чехов только против гимназических порядков или имел в виду всю Россию? Как оценивают рассказ "Человек в футляре" современники Антона Павловича и наши современники?
Победоносцев, Катков, Мещерский, Ухтомский, Суворин: именно в этой среде Чехов мог видеть подлинных прототипов Беликова. Их усилиями был узаконен в стране режим шпионажа, подсматриваний, донесений, подозрений.
Для учебных заведений он был узаконен специальным циркуляром Министерства народного просвещения от 26 июля 1884 года в журнале "Гражданин", 1884, № 32 на имя попечителей учебных округов.
В третьем пункте циркуляра говорилось о необходимости посещения учащихся на дому, в шестом пункте: "Посещая учеников, классный наставник старается, между прочим, удостовериться, какие лица бывают на квартире ученика, с кем он входит в сношения и какие книги составляют предмет его чтения в свободное время".
Это "между прочим" означало официальное разрешение шпионить за учащимися, не стесняясь любыми формами и методами.
И такие, как Беликов, воспользовались этим разрешением, для них "были ясны только циркуляры и газетные статьи".
О выполнении вышеупомянутого циркуляра пишет Чехов в письме к Суворину от 14 октября 1888 года. Антон Павлович рассказывает о подобном "визите" на квартиру к гимназисту Сереже Киселеву, жившему у Антона Павловича: "...приходил из гимназии классный наставник птенца, человек забитый, запуганный циркулярами, недалекий и ненавидимый детьми. Он у меня конфузился, все время жаловался на начальство, которое их, педагогов, переделало в фельдфебелей".
И талантливому современному писателю не нужно было напрягать памяти, чтобы увидеть здесь явление типическое и показать это в сатирической форме.
80-е годы XIX века характеризуются усилением реакции в школьной политике: в гимназии устанавливается казарменный режим, гимназистов одевают в серые шинели с ясными пуговицами; центр обучения переносится на обучение мертвым языкам.
Филевский, историк Таганрогской гимназии, так вспоминал об этом времени: "То было время самого строгого школьного режима, время беспощадного господства классицизма. Две или три ошибки в греческом или латинском переводе исключали возможность получить удовлетворительную оценку на экзамене".
Тан-Богораз, учившийся в одно время с Чеховым в гимназии, писал: "Наша Таганрогская гимназия до смешного похожа на ту, что описана у Короленки. Как будто всех этих учителей чеканили дюжинами из тусклого олова по одной и той же форме".
И дальше: "Лысый чиновник в вицмундире, запачканном мелом. С этой фигурой может сравниться только другая, новейшая, жирный погромщик с резиновой дубинкой, как поборник христианства. Первая фигура педагогическая, вторая - политическая, но они стоят друг друга".
Почти так же говорит и Чехов устами Коваленко, героя рассказа: "Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке".
19 августа 1867 года гимназию посетил министр народного просвещения Толстой. Увидев в учительской портрет Белинского, министр возмущенно набросился на директора, сказав, что он себе даже представить не мог, что в комнате, где собираются учителя, висел портрет Белинского, этого шалопая, прохвоста, выгнанного из университета". Перепуганный директор демонстративно выбрасывает портрет в сарай, где хранились негодные вещи.
Находящиеся в книжном шкафу сочинения Белинского еще более взволновали Толстого: "...мы будем допускать в школе, что нам угодно, и учителя, и ученики будут воспитывать свои взгляды на тех произведениях, какие мы допустим". Это ли не реальный прототип Беликова?
Директор гимназии Порунов разработал инструкцию о классном наставнике, определяющую поведение учителей в стенах гимназии и вне их.
В инструкции говорилось, что "каждый классный наставник обязан по окончании месяца заявить словесно или письменно в педагогический совет о тех мерах, которые он принимает для усиления успехов и улучшения нравственности".
Наиболее активные и ревностные защитники министерской политики держали в своих руках весь педагогический совет. И разве Беликов в следующих словах не похож на этих ревностных исполнителей циркуляров: "А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчет того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодежь ведет себя дурно, очень шумит в классах, - ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, - и что если бы из второго класса исключить Петрова, а из четвертого Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном маленьком лице,- знаете, маленьком лице, как у хорька, - он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали под арест и в конце концов исключали и Петрова и Егорова".
Беликов имел законное право "настаивать" и "требовать", право, огражденное соответствующими законами поруновской инструкции: "Каждый преподаватель может просить классного наставника о принятии тех или иных мер".
Наконец, Беликов знал и ради чего он старается: "...особенно полезные классные наставники представляются к награде", - гласила инструкция. Такие инструкции способствовали превращению учителей в "футлярных людей", школу - в полицейскую будку, а воспитателей - в "чинодралов". Благодаря таким инструкциям в гимназии подобралась "управа благочиния", которая полностью могла удовлетворить начальство.
Толстой в 1875 году вторично посетил Таганрогскую гимназию. Познакомившись с положением дел и с преподавательским составом, сделал пометку в книге для почетных посетителей: "Осмотревши Таганрогскую гимназию, с удовлетворением нашел, что с 1867 года она сделала значительные успехи".
Ясно, что "футлярный" человек формировался не только инструкциями, приказами и прямыми распоряжениями государственных чиновников, но на него оказывали воздействие церковь, реакционная пресса.
В журнале "Гимиазия" в 1874 году была напечатана статья Ф. Мера "Недостатки учителя".
"Учитель должен быть политичным", - говорилось в статье. Политичность заключалась, по мнению автора, в том, чтобы "ничего не оставлять без внимания и зорко следить как за собой, так и за всем, что происходит в классе".
По этому критерию Беликов должен быть отнесен, конечно, в разряд примерных педагогов, так как указанное положительное качество распространялось не только на учеников, но и на учителей.
Было у него странное обыкновение - ходить по нашим квартирам. Придет к учителю, сядет и молчит, и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча час - другой и уйдет". Как видим, Беликов в точности исполнял инструкцию.
Нас возмущает то, что Беликов собирается донести на Коваленко начальству: "Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора... в главных чертах. Я обязан это сделать!".
Именно обязан, ведь в инструкции говорится, что "кто рассчитывает скрыть свои делишки, тот строит дом на песке и скоро разочаруется в своей иллюзорности".
"Учитель должен быть благоразумным, учитель должен уважать правила приличия", - поучает в своей статье Мер.
Беликов следит за правилами приличия, за нравственностью каждого учителя. Коваленко и Варенька едут на велосипедах. "Позвольте, что это такое? - возмущается Беликов. - Или, быть может, меня обманывает зрение! Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипедах?".
"Учитель сам должен быть нравственным". Беликов не держит женской прислуги - из страха, чтобы о нем не думали дурно.
"Учитель должен быть религиозным". Беликов соблюдает пост и не ест "судака на коровьем масле". Если кто-нибудь из товарищей опаздывал на молебен, он волновался: "Как бы чего не вышло?".
"Учитель должен быть сведущ в законах". Для Беликова были ясны только циркуляры и газетные статьи, которые запрещали что-либо: "Нельзя - и баста!".
Чехов учился в то время, когда учителя должны были беспрекословно выполнять этот циркуляр. Ведь - именно в это время при директоре Рейтлингере Э. Г., имевшем строго консервативные взгляды, наиболее свободомыслящие учителя начали покидать гимназию.
Жизнь в гимназии, по выражению Чехова, была "бескрылой".
Да и только ли в гимназии? Ведь весь Таганрог, по общему мнению всех, кто описывает этот город, производил впечатление "унылой пустынности и ненужности".
"Длинные и прямые, как лагерная линейка, улицы, маленькие домики, с подслеповатыми окнами и неизменными ставнями, за которыми, кажется, остановилась и замерла жизнь, нагоняют тоску. Редкие прохожие точно сами конфузятся своего появления на улице, нарушающего общую мертвую тишину".