- Слабый народ пошел нынче. Я вот до ста лет не болел, ни знахарей, ни докторов не знал. На свадьбе мог танцевать сколько хочешь. Никакой работы не боялся. Да, кто в молодости меня не видел, тому лучше бы не видеть меня и в старости. Мало кому уступал я в меткой стрельбе и в лихой джигитовке, мог один съесть полбарана, был желанным гостем на всех праздниках…
Рассказывая, он мастерил алабашу. В отличие от обычной алабаши - принадлежности пастуха и охотника, эта должна была стать нарядной тростью. Для такой трости вырубался подходящий ствол из ореха или самшита. С дерева удалялась кора, а мелкие боковые ветки не срезались, и, пока они не потеряли гибкости, мастер в соответствии со своей прихотью обвивал их вокруг основного ствола. Еще наряднее трость становилась после высыхания, когда дерево приобретало цвет старой кости.
Изделия Алхаса охотно раскупались паломниками на память о святых местах, и это помогало семье сводить концы с концами.
Аджин предложил Феде осмотреть их жилище. Небольшой домик под камышовой крышей был сплетен из прутьев рододендрона и обмазан глиной. Если о достатке семьи здесь судили по количеству подушек и одеял, которые абхазцы складывают горой на видном месте, то у Аджина в доме эта горка была невелика; от лежавшего сверху одеяла, сшитого из лоскутков, рябило в глазах. Колышки в стенах, служившие для подвешивания оружия, бурок и прочей одежды, почти все пустовали. Так же и в амацурте - летней кухне - крючки, на которых обычно висят корзины с фасолью и кукурузой, коптятся мясо и сыр, были пусты. Вся посуда в доме была деревянной.
Между тем в кухне и на заднем дворике шла суета; женщины шмыгали мимо, озабоченно переговаривались.
Когда приятели вернулись к Алхасу, возле него уже стоял низкий столик с закусками, в центре высился кувшин с восковой водой - прохладным, пахнущим медом напитком. Следом за ними появилась Асида - так звали сестру Аджина - с кувшином для омовений.
Федя уже начал привыкать к остроте кавказской кухни и теперь отдал должное фасоли, перетертой с грецкими орехами и красным перцем, свежему сыру, огородным травам и кореньям.
Когда с едой было покончено, Аджин предложил перейти к другому столу, чтобы поужинать. Федя был немало удивлен, полагая, что ужин уже позади. Ничуть не бывало: в глубине двора возле очага, под открытым небом, стоял другой стол, где их ждала горячая мамалыга. Старый Алхас с помощью Аджина поднялся и, опираясь на посох, тоже перебрался к очагу. Здесь все сели по-европейски - на низкие самодельные табуретки.
Мамалыга была приготовлена с молодым сыром. Федя не заставил себя упрашивать и наелся изрядно. Но едва он отодвинул пустую тарелку, как на столе появилось блюдо с кусками зажаренной курицы. Хотя обилие кушаний никак не вязалось с бедностью жилища, Федя сделал вывод, что горцы живут не так уж плохо. И несмотря на сытость, он отдал должное и этому блюду, макая мясо в фруктовую подливку.
- А почему они не едят с нами? - спросил он Аджина, показав глазами на мать с дочерью, хлопотавших возле кухни.
- Разве им место здесь?.. Застолье - дело мужское.
- Вот уж не ожидал от тебя такого! - шепотом возмутился Федя. - И это после того, как у нас произошла революция…
- Э-э, дорогой, при чем здесь революция? Они и так много распоряжаться стали.
В присутствии Алхаса Федя не стал продолжать разговор, но твердо решил провести с Аджином разъяснительную беседу, как только представится случай.
У матери Аджина - Харихан было озабоченное, усталое лицо; улыбка проступала на нем лишь в тех случаях, когда она обращалась к гостю. Возможно, раньше она была привлекательной, карие глаза были по-прежнему красивы, но лицо исхудало и покрылось ранними морщинками. Жилистые, покрытые мозолями и шрамами руки красноречиво говорили о годах непосильной работы. Но перед юностью дочери жизненные невзгоды пока были бессильны. Асида прислуживала мужчинам с бессознательной грацией. Иногда Федя перехватывал ее взгляд, исполненный веселого любопытства, и мальчику приходилось употреблять немало усилий, чтобы не засматриваться на Асиду.
Между тем пир еще не кончился: девочка унесла остатки курицы и поставила на стол чашку с пирожками. Это было уже слишком! Но как ни отговаривался Федя, хозяева заставили съесть хоть один пирожок.
- Кушай еще, дорогой, - настаивал Аджин. - Кто тебя уважает, тот и живот твой уважает.
- Ну, уж нет, хватит! - решительно возразил Федя и для убедительности похлопал себя по животу - он и впрямь был как барабан.
Асида унесла столик, мужчины остались сидеть возле очага. Темнота уже опустилась на землю; пламя вспыхивало и опадало, то урывая у ночи широкий круг света, то снова сужая его. Мать с дочерью устроились с вязаньем поодаль, оттуда доносилось их шушуканье. Старый Алхас закурил трубку и окружил себя облаком дыма.
Федя блаженно вздохнул. На душе у него после обильного угощения было очень хорошо. К тому же: было так или ему только казалось, что девочка лукаво поглядывает на него из полумрака и в улыбке посверкивают ее ровные зубки? И вообще, было ли реальностью все вокруг? Над головой его простиралось темно-лазоревое небо с непривычным расположением звезд; из темноты вздыхало море, погружаясь в сон; слева, заслоняя звезды, высилась гора с венчающим ее силуэтом крепости. А рядом, покуривая трубочку, сидел старец, которому перевалило за сто. Шутка ли - такой возраст! Вот уж, наверное, повидал на своем веку!
- Дедушка, что это за крепость на вершине горы, кто ее строил? - спросил Федя.
Алхас не спешил с ответом, он глубоко затянулся дымом из трубки, помешал палкой угли в очаге, помолчал.
- Против кого и когда строилась, не скажу, про то у ученых людей спроси, - сказал он наконец. - Но стояла она и при наших дедах. Одну историю помню, ее мой отец рассказывал.
Долгое время эта крепость пустовала, как вдруг объявился в наших краях какой-то человек. Был ли он князем или сам себя князем нарек, аллах его ведает - никто в его родословной не копался. Только в недобрый час появился он на нашей земле. Поселился в крепости, собрал вокруг себя людишек, изгнанных отовсюду за разные преступления или сбежавших от наказания. Словно чуя добычу, слетелись они, как воронье на утес. Угощал их князь вином пополам с гашишем и внушал: служите мне верно - живыми в рай попадете.
До его появления жили крестьяне, как все: трудились на своих полях, пасли скот, железо ковали, охотились на зверя, скрашивали песней и пляской свою нелегкую жизнь. Но вот объявил себя князь правителем этих мест, и жизнь крестьян стала сплошным проклятием. Потерявшие страх головорезы князя грабили всех и каждого. Сам князь кормился мозгом отборной дичи, проводил время в разгуле и безделье. Прятались все по домам, когда, случалось, проезжал он по селению.
Стоило ему увидеть красивую девушку, как его подручные отнимали ее у родителей или у суженого и приводили в княжеский гарем. Не стало слышно на нашей земле музыки и песен, нищета поселилась в каждом доме.
Укрепившись на горе, князь наглел все больше. Стал он нападать на проходящие мимо караваны, а затем и на торговые суда; захваченных купцов держал в плену до тех пор, пока не получал за них богатый выкуп. Серебряные и золотые монеты, драгоценности и украшения, дорогое оружие - все это богатство скапливалось в подвалах крепости, и скоро князь стал самым богатым человеком в крае…
Аджин не выдержал:
- Хайт! Неужели на этого разбойника управы не было?
- Что говорить, по этому негодяю давно уже тосковал хороший абхазский кинжал. Жаловались на него и ограбленные купцы, и местные жители. Но такое уж трудное время было. Владетельному князю Абхазии Келешу Чачбе приходилось вести борьбу с султанской Турцией. Впрочем, делал он попытки захватить князя. Но недосягаем был разбойник. Три ряда укреплений защищали единственную дорогу к его гнезду.
И однажды случилось вот что.
Жила в нашем селе веселая, красивая девушка по имени Шасия. Долгое время прятал ее от княжеских глаз отец - старый кожевник. Но трудно удержать взаперти красавицу, когда на улице весна. В одно недоброе утро вышла она в сад и запела, точно птица, которая радуется теплу и солнцу. На ее беду, в этот час возвращался правитель с ночной охоты. Подъехал он к дому и увидел Шасию. По знаку владыки вбежали в сад его слуги, схватили девушку и увезли в крепость.
А у девушки той был суженый по имени Таркил. Красавец был парень: и ловок, и силен, и мастер, каких мало сыщешь. Только был он в то время в отлучке - ездил учиться у кубачинских мастеров работе по металлу. В тот же недобрый день вернулся он в родное село, узнал о случившемся и дал клятву вернуть девушку. Решил он сначала идти просить князя об ее освобождении.
Его допустили пред очи князя. Тот сидел, развалясь на подушках, в окружении своих ашнакма. Он холодно спросил:
- Кто ты, дерзкий, что нарушаешь мой покой? Что тебе надо в моих владениях?
Назвал себя юноша и рассказал о том, как давно и сильно любят они с похищенной девушкой друг друга.
- Долго я учился своему ремеслу, - продолжал Таркил, - и говорят люди, что нет мне равных в наших местах. Буду работать днями и ночами, сделаю тебе оружие, какого нет ни у кого, только отдай мне мою Шасию.
В ответ князь рассмеялся - смех его больше походил на визг шакала. Засмеялись и придворные, льстивые, как лисицы перед волком. Внезапно, оборвав смех, князь произнес:
- Ничего ты не получишь, глупец, а в наказание за свою дерзость посидишь в яме. Время излечит тебя от гордости.