Всего за 174.9 руб. Купить полную версию
Останавливаю Захара и предлагаю назначить Балясова заместителем командира отряда, а Тулупова – командиром группы бойцов, которые будут влиты брасовцам.
– В связи с этим хочу предложить освободить меня от комиссарских обязанностей, – вступает в разговор секретарь райкома. – Мне трудно быть одновременно и секретарем, и комиссаром. Да едва ли и целесообразно такое совмещение… Может быть, назначим комиссаром товарища Тулупова?
– Мне кажется, об этом сегодня рано говорить, – замечает Богатырь. – Вы поближе приглядитесь к новым товарищам, они познакомятся с вами. Тогда и решите. Тем более, это дело райкома.
На этом пока наша беседа кончается.
Поздно вечером Захар приводит группы Балясова и Тулупова. Начинается практическая организация приема, и Капралов снова вскипает:
– К черту! Все брошу! Пусть райком командует!
Снова приходится Захару и секретарю резко одергивать его. Наконец он успокаивается, подписывает приказы, заверяет, что ничего подобного не повторится.
Поздно ночью выхожу из землянки и сажусь около неугасимого огня. Рядом со мной пожилой партизан, очевидно, ведающий хозяйством у брасовцев.
– Конь у вас хорош, ничего не скажешь, – любуется он стоящей неподалеку Машкой. – Лес бы ему возить. Вот зазвенели бы тогда колоды в лесу.
Завязывается разговор. Оказывается, мой собеседник – потомственный лесоруб и страстный любитель лошадей.
Из командирской землянки доносится возбужденный разговор. Отчетливо слышны гневные окрики Капралова. Как будто идет спор о том, ехать или не ехать в села на заготовку продуктов.
Из землянки выходят люди.
– Сказано тебе: командир приказал не ехать, – доносится голос.
– А чем людей кормить будем?
– Отставить! – несется из землянки.
– Ваш командир всегда такой грозный? – спрашиваю моего собеседника.
Он медленно скручивает козью ножку и закуривает от уголька.
– По-разному. Сегодня так, завтра этак… Вот была у меня кобыла до войны, – неожиданно начинает он. – Норовистая кобыла, что и говорить. Такой по всей округе днем с огнем не сыщешь. Бывало, едешь – все хорошо. Но чуть что не по ней – не так вожжи натянул, не так крикнул или, скажем, не по той дороге поехал, какая ей по сердцу сегодня, – стоп. Ни с места. Ноги расставит, хвост направо, морду налево – и конец. Одним словом, лукавит: может везти, а не везет. И тут ты ей хоть кол на голове теши – не упестуешь. Словом, деликатного воспитания кобыла.
Старик сладко затягивается и продолжает:
– Вот еду я как-то по лесу, и что-то ей не по нутру пришлось. А что – невдомек мне. Только стала она и ноги врозь. Я давай ей ласковые слова говорить, кнутом стегать – ничего. Тут сосед меня догоняет, на станцию торопится. А дорога, как на грех, узкая – никак не объедешь. Подходит сосед, смотрит, как я ее кнутом лупцую, и говорит: "Брось, Иван. Кобыла к твоему обращению привыкла. Дай-ка я попробую". Выломал хворостину – да как вытянет ее по заду. И что бы ты думал? Пошла! Да как пошла! Откуда только сила взялась… Вот и люди такие же норовистые бывают, – улыбается старик. – Ты им и так и этак – они ни с места. А новый человек придет, проберет разумным строгим словом – и порядок…
Утром ко мне приходят Капралов, Балясов, Тулупов, Богатырь.
– Всю ночь сидели, но кое-что сделали, – улыбается Захар.
Они действительно многое сделали: выработали новую структуру отряда, составили план регулярных стрельбищ и строевой подготовки, наметили ближайшие операции.
– Словом, скоро брасовцы пойдут в бой, – замечает Богатырь.
Отряд как будто прочно становится на ноги.
* * *
Наконец-то явился Буровихин!
Он все такой же – ровный, собранный, спокойный. Только внешность его чуть изменилась: на нем новый полушубок, мерлушковая шапка и добротные, выше колен, брюки, отороченные желтой кожей.
– Подарок моего "друга", трубчевского коменданта, – улыбается он.
…Докладывает Буровихин, как всегда неторопливо, останавливаясь только на главном.
Пришел в Севск. Тамошний комендант немедленно связал его с Воскобойниковым. Тот назначил Буровихина заместителем дежурного коменданта по охране "центрального комитета партии". В Локте около трехсот пятидесяти головорезов, в основном бывшие белые офицеры. Они хорошо вооружены: двадцать семь пулеметов, около десяти минометов, автоматическое оружие, большие склады боеприпасов.
Что это за "партия", Буровихин точно сказать не может. Читал "Манифест" и "Декларацию"…
– Знаем. Дальше, – перебивает Пашкевич.
Воскобойников в минуту откровенности объяснил Буровихину, почему своей резиденцией он выбрал Локоть.
Оказывается, земли вокруг Локтя якобы принадлежали когда-то царице Марфе, жене царя Федора Алексеевича, урожденной Апраксиной. После смерти Федора и Марфы Петр I передал эти земли своему любимцу, графу Петру Апраксину. Впоследствии Локоть стал центром бескрайнего великокняжеского имения. Одним словом, за весь обозримый период русской истории Локоть был тесно связан с царской фамилией, и поэтому Воскобойников считает вполне закономерным, что именно из Локтя "засияет свет новой возрожденной России".
– Чушь. Нелепость какая-то, – бросает Пашкевич. – Об этом нельзя серьезно говорить.
– Мне тоже кажется, что это всего лишь вывеска, – замечает Буровихин. – К тому же аляповатая вывеска. Суть в другом.
Воскобойников обмолвился Буровихину, что Локоть выбран его резиденцией не только потому, что имеет историческое значение. Он стоит на опушке Брянских лесов – цитадели партизан, которые сегодня являются основным врагом Воскобойникова: они мутят народ, поднимают его на борьбу за советский строй, ни в какой мере не совместимый, конечно, с будущностью "новой России".
– Ясно одно, – заключает Буровихин. – В Локте идет сложная, непонятная мне игра: уж очень не вяжется с фашистской политикой существование самостоятельной "партии". А с другой стороны, быть может, это всего лишь новая форма борьбы с партизанами руками русских эмигрантов – ведь придумали же фашисты полицию из наших отбросов?
– Может быть… Но все-таки, кто такой Воскобойников? – спрашивает Пашкевич.
– Подставное лицо, марионетка, кукла, – уверенно заявляет Буровихин. – Настоящий хозяин этого предприятия – полковник Шперлинг со своим подручным Половцевым.
О них Буровихин кое-что уже успел разузнать.
Половцев в далеком прошлом – белый офицер и приближенный генерала Корнилова. Отец Половцева, крупный таганрогский помещик, был закадычным другом генерала. Вместе с Корниловым Половцев прошел весь его путь: бои в Галиции, расстрел в Петрограде рабочей демонстрации весной 1917 года, Ставка Верховного главнокомандующего при Керенском, неудачный поход на Петроград, бегство на Дон, добровольческая армия и последние бои на Кубани, когда Красная армия разгромила белых. Дальше, после смерти Корнилова, в биографии Половцева провал…
Шперлингу около шестидесяти лет. Не в пример большинству гестаповских офицеров – образован, культурен, начитан; в совершенстве знает французский и английский языки и свободно говорит по-русски. Изъездил весь мир: был в Азии, Америке, немецких африканских колониях, несколько лет жил в России…
– А известно тебе, что Шперлинг и Половцев охотятся за тобой? – И Пашкевич рассказывает о нашем разговоре с Мусей.
– Да, я заметил, они приглядываются ко мне, – задумчиво говорит Буровихин. – Когда в ту ночь после рождественской попойки Шперлинг прощался со мной, он задержал мою руку и, любезно улыбаясь, сказал: "Пользуясь правом своего возраста, я позволю себе дать полезный совет молодому человеку. У каждого из нас есть большая или маленькая тайна. Не спешите рассказывать о чужой тайне до тех пор, пока полностью удостоверитесь, что тот, о ком вы говорите, не раскроет вашей тайны. Спокойной ночи"… Да, умная, хитрая, опасная бестия.
– Почему он заподозрил, что ты связан с партизанами? – спрашивает Пашкевич. – На чем ты споткнулся?
– Нет, Шперлинг не думает, что я партизан, – уверенно замечает Буровихин. – Иначе он немедленно бы арестовал меня. Шперлинг боится, что я агент гестапо. Но почему?.. Это, конечно, связано с Воскобойниковым… Знаете, что пришло мне в голову? Может быть, Шперлинг и вся эта компания замешана в каком-нибудь заговоре против Гитлера? Может быть, намечается в Берлине "дворцовый переворот"?.. Черт его знает… Но, как бы там ни было, они не посмеют расправиться со мной: за моей спиной стоит гестапо. Да и не успеют… Когда намечен удар по Локтю?
– Скоро, Буровихин. Скоро. Остаются считаные дни.
– Тем более… Нет, все будет хорошо, товарищ командир.
Условившись о технике связи, мы прощаемся с Буровихиным.
– Ни пуха тебе, ни пера, Василий.