В Амбуазе, четыреста лет назад, он располагается, как у себя дома. И это естественно - немногое прибавилось с тех пор во Франции: аплодисменты, метро, фокстроты да немногие удобства быта, которые он захватил с собой в прошлое: пистолет, зубную пасту, электрический фонарик, карманную энциклопедию. Но все это с лихвой искупается авантюрностью и яркостью "доброго старого времени". А неприятности? Разве они многим хуже постоянной неудовлетворенности собой, всем, что составляет хмурое и бесцветное бытие Онорена в тридцатых годах нашего века? И Онорен с радостью вживается в новую ситуацию, готовно делясь всеми благами цивилизации, заключенными в Ларуссе. С торопливостью начинающего кудесника он сообщает женатому еще по первому разу Генриху восьмому о тех шести женах, которые еще ждут своей очереди в будущем; герцогу Монморанси с точностью до суток объявляет дату героической гибели, не забыв присовокупить: "Но вы будете маршалом Франции"; зачитывает какому-то гурману рецепт приготовления итальянской колбасы… Выстраивается очередь, и, слюнявя пальцы, он торопливо листает Ларусс, запинаясь лишь на тех искателях истины, которые по незначительности биографии в энциклопедию не попали. А заодно предлагает августейшим хозяевам блестящий способ пополнить пустеющую казну; нужно только выпустить внутренний заем - облигации под пять процентов годовых. "А потом?" - интересуются венценосцы. "А потом - новый заем, и все идут на приманку".
Здесь Кристиан-Жак единственный раз касается сложностей эпохи, которых не замечает Онорен, пока они не коснутся его самого. Таковы законы жанра, математическая логика интриги, отсекающая существо ради чистой забавы. Но кто бросит камень в режиссера за то, что он так и не рассказал о Франциске первом, о "короле-краснобае, который говорит так хорошо, а действует так худо; непостоянном в своих решениях еще более, чем в своей любви; этом неблагоразумном, ветряном человеке; этом Янусе; этом флюгере". Это писал о Франциске историк Мишле. Ему вторил Анатоль Франс: "Король-рыцарь с горячей кровью и тощим мозгом". Не правда ли, что-то в этой характеристике относится и к Онорену, хотя по внешности он совсем не таков: и поесть не любит, и выпить. Приударить за красоткой - это пожалуй, но почти всегда безуспешно. Но режиссер, строя свое здание, даже не заглянул в тот томик Ларусса, который подарил Онорену. Его Амбуаэ оказался пустым: ни аббатов, ни королевских шутов, ни певчих, ни пажей, ни стряпчих - никого из тех, кого увидел здесь и записал некогда друг Рабле Бонавентура Деперье в своих "Новых забавах и веселых развлечениях". Нет здесь и его самого - ученого и сатирика, остряка и обжоры. Онорену должно было бы понравиться его жизненное правило: хорошо жить, веселиться, хохотать - "ртом, носом, подбородком, горлом, всеми нашими пятью органами чувств, а вдобавок еще и сердцем".
Это свидание не состоялось, ибо режиссера интересовала в эпохе лишь ее поверхностная комическая фактура, забава в самом чистом виде. И он сталкивает Онорена с привидениями и инквизицией, чтобы герой щелкнул всеми зубами: "Боже мой, и это эпоха моих предков". Это эпоха его предков, эпоха козней и интриг, уже облеченных в принципиально-идеологическую одежду, эпоха пыток и убийств из-за угла, эпоха инквизиции, одетой в балахоны, срисованные с нынешнего ку-клукс-клана.
…Онорен попадает в ловушку. Он идет за Ферраном в туман подземелья, свежеиспеченный французский граф и английский герцог, чтобы спасти Францию, воззвавшую устами Феррана. И видит в тумане дыбу, колесо, испанский сапог, и орудия пытки в жарком огне, и палача, скрестившего на груди волосатые руки, словно в музее Гревен. Онорен оглядывается: подвал и в самом деле похож на музей, а люди в капюшонах с крестами - это, видимо, экскурсия монахов, изучающих кровавую историю прошлых лет. Его ведь предупредили: "Мы, слава богу, не в средние века живем", так что пугаться нечего. И Онорен без излишнего любопытства, чтобы не уронить герцогского достоинства, оглядывается вокруг и очень обижается, когда палач набрасывается на него. "Это что, опять божий суд?" - удивляется он и грозит пожаловаться монархам. Но все происходит, как в плохой пьесе: заковывают руки, заковывают ноги, начинается пытка. "Где взял волшебную книгу?" - вопрошает Ферран, а в это время козленок лижет Онорену пятки, обильно политые соленой водой, и несчастный хохочет из последних сил. "Где взял книгу?" - злится инквизитор с лицом Антонена Арто из "Страстей Жанны д'Арк", и палач ввинчивает воронку в отверстую Оноренову глотку и наполняет шевалье скверным вином. Булькает огромный живот, но Онорен просит еще, он почти счастлив: все эти серьезные люди собрались здесь ради него, переоделись и даже согрели своим адским огнем сырой подвал. И в очередном приступе благодарности сам просовывает голову в "испанский воротник" и просит палача закрутить покрепче. Потом ему надоедает эта игра и он зовет на помощь привидение - симпатичного, хромого и простуженного Жюля, которому мимоходом помог разыскать могилу собственноручно убиенной супруги и тем успокоил навеки вечные его неспокойную душу. Кристиан-Жак позволяет своему герою испить полную чашу средневековья, чтобы затем вышвырнуть его в наше столетие. Полицейские выводят его из подземелий метро, где он, видимо, и провел в действительности часы своего побега. На нем изрядно помятый и потрепанный костюм шевалье, лохматый парик, шпага путается в ногах, а перед глазами- те же лица, но в затрапезной парижской одежонке. В участке Калиостро объясняется с комиссаром, и Онорена отпускают. Он опять в старой тельняшке, и Элиза подливает ему вино, а он хлопает в ладоши, требуя повторения. Снова репетиция, и Онорен резко выбегает на сцену: теперь он знает, как надо играть, он хлебнул реализма, он просто повторит то, что видел… Но флюс рассосался, тенор выздоровел. Онорену нет места в этом упорядоченном мире. И он бросается к Калиостро снова: "Я хочу обратно, хочу вернуться к Франциску!"
Снова бал во дворце, гремит фокстрот, прекрасная Роланда строит глазки очередному кандидату. Лакеи распахивают дверь, вбегает Онорен. И придворные склоняются перед герцогом, вернувшимся из дальнего вояжа… Так кончается самое далекое путешествие тарасконца. Он нашел убежище. Надолго ли? Не придется ли эмигрировать дальше - к Меровингам, Каролингам или совсем уже к Верцингеториксу, чтобы находить спокойствие и снова терять, и бежать все дальше. Вечно продолжаться это не может - уж больно коротка и одинакова история человечества: интриги и дрязги, неустроенность и страх перед будущим. И в перерывах между путешествиями тарасконец пытается устроиться дома, придумать еще одну игру, не поднимаясь с теплого кресла, - заторопиться за модой, поветрием, коллективным психозом.
Просто удивительно, как захватывали кинематограф изменчивые моды тридцатых годов. Спорт, авиация, джаз - сегодня это мирно уживается вместе, и если рождает эпидемию, то небрежно, походя. А тогда - десяток за десятком выстреливаются авиационные драмы и комедии, и Фернандель немедленно появляется в комедии "Адемаи-авиатор", в которой играет авиаинструктора, никогда не поднимающегося в воздух. Европу охватывает эпидемия бокса, и Фернандель немедленно напяливает боевые перчатки, чтобы застенчиво нокаутировать прославленного американского чемпиона. Ежегодно сшибаются на бесчисленных треках Франции автомобили и велосипеды, и Кристиан-Жак снимает за шесть дней "Татуированного Рафаэля", а Пьер Коломбье "Королей спорта", в которых неугомонный тарасконец принимает участие в десятке различных соревнований от марафона официантов с обедами на весу до многодневного ралли вокруг Франции. Входит в моду гигантский слалом, и Каммаж превращает Фернанделя в "Господина Эктора", который мчится по альпийским склонам, падает со всех мыслимых вершин и катится вниз, срывая за собой лавины.
В эти же годы Фернандель много снимается и в традиционных своих жанрах. В 1937 году выходит на экраны знаменитый "Иньяс", солдатская кинооперетта, ставшая затем просто опереттой, в которой Фернандель будет блистать до самой войны на сцене Порт-Сен-Мартен. Он встречается с Клодом Отан-Лара, сделавшим за Мориса Лемана уголовную комедию "Фрик-Фрак" ("Кража со взломом") с Мишелем Симоном в роли апаша и Арлетти в роли меланхолической девицы легкого поведения. Фернандель снимается почти у всех французских режиссеров, пробовавших свои силы в комедии, исключая, пожалуй, одного Клера, хотя и с ним он косвенно столкнулся, снявшись в картине его многолетнего ассистента Альбера Валантена, поставившего в Германии за несколько месяцев до начала войны стандартную салонную комедию "Наследник Мондезиров", сохранившую, однако, что-то от изысканной ироничности и легкости картин мэтра, доведенной до крайних границ абсурда. Фернандель сыграл здесь туповатого провансальского почтальона Бьенэме, оказывающегося единственным наследником скончавшегося барона Мондезира, ошарашенного свалившимся на него наследством, старинным замком галереей предков, интригами и шантажом, скопившимися в древней обители баронов за многие поколения владельцев. Об этой картине можно было бы не говорить, если бы Валентен не вместил в нее чуть не всю стилистику предвоенного бульварного романа.
Но была в фильме естественная натура Прованса, медлительная речь и торопливая жестикуляция провинциалов, которым до всего есть дело, для которых простенькая любовная драма становится поводом для всеобщего народного возмущения. Был в картине тот инкубатор тарасконцев, откуда они отплывают в свои воображаемые путешествия, чтобы вернуться не солоно хлебавши, позабыв о честолюбивых надеждах.