Всего за 109 руб. Купить полную версию
Но Андрей недаром был мальчишкой с далекой планеты Земля. Он сразу, отчаянным усилием воли, поборол это ослабление и понял, что сказать что-нибудь необыкновенное на этой планете, скорее всего, он не сумеет. Это на Земле можно было поражать знаниями своих товарищей. А здесь все как-то по-иному.
Сделать нечто необыкновенное ему тоже не придется, хотя бы потому, что он еще не знал, что здесь обыкновенное, а что необыкновенное. Могло случиться и так, что то, что на Земле посчиталось бы необыкновенным, на Мёмбе оказалось бы самым заурядным и вызвало только усмешку. А быть смешным Андрей не хотел. Поэтому он, против обыкновения, промолчал, уставившись в удивительные, так никем и не описанные глаза Пепы.
Пепа конечно же заметила это внимание, потупилась и опять стала не то чтобы очень оживленной, а, скорее, деятельной. Ей, вероятно, тоже захотелось сделать что-либо необыкновенное. Но она предпочла что-нибудь сказать и потому напала на Крайса:
- Ты опять не занимался геометрией?
Голос ее звучал довольно противно и в то же время так, словно она имела некоторое право командовать товарищем. Андрей наверняка бы возмутился и в ответ сказал бы нечто ехидное. Но Крайс только чуточку позолотел:
- Ну понимаешь… мы тут… А тут как раз вы… И вот…
- В конце концов, это твое личное дело! Но ты понимаешь, что сегодня в клубе… Ребята опять станут смеяться.
Андрей и Валя переглянулись: какое отношение может иметь геометрия к клубу? Но Крайс и Пепа этого не заметили. Они только посмотрели друг другу в глаза и кое-что поняли, потому что Крайс вздохнул и пошел в домик, чтобы снова набрать номер повторной учебной программы "подобие треугольников".
А Пепа посмотрела на Андрея и вдруг поняла, что говорить ей совершенно не о чем. А когда девочке не о чем говорить, она начинает спрашивать.
Два лятуя в это время подошли друг к другу и стали играть. Один из них толкнул другого особенно сильно и при этом… нет, не заржал. И не замычал. Даже не заблеял и не захрюкал. Он издал очень странный дребезжащий звук, похожий на тот, что издает разладившийся громкоговоритель. Андрей невольно отшатнулся, Пепа засмеялась и спросила:
- Как тебе нравятся наши лятуи?
Но как спросила! Глаза у нее стали совсем маленькими, хитренькими и засветились темно-синими огоньками, она улыбалась удивительной улыбкой превосходства.
Андрей даже слегка вспотел под комбинезоном-скафандром. Еще недоставало, чтобы мёмбянка подумала, что он испугался этого ишачьего крика шестиногого, горбатого лятуя. И то желание, что родилось в нем - сделать что-нибудь необыкновенное, - окрепло. Он ощутил необыкновенный прилив сил и решимости, но, естественно, не подал и виду. Наоборот. Он небрежно сообщил:
- Так себе… Бегают медленно.
- А у вас быстрее?
- У нас нет лятуев.
- А лятуев ни у кого нет! - гордо ответила Пепа. Глаза у нее посветлели и широко открылись. - И не может быть, потому что их вывели только на Мёмбе.
- Ну и что? А бегают они все равно медленно.
С Пепой что-то произошло. Она как бы подросла, стала тоненькой и отчаянной. Глаза светились пронзительно-голубым и жгучим огнем. В них мелькнуло нечто похожее на сожаление, а возможно, даже на презрение.
- Что ты можешь понимать в лятуях, если их нигде нет и сравнивать их просто не с чем?
- Ну и что? - не сдавался Андрей. - Я же здесь на нем ехал? Ехал. И медленно ехал.
- Так это ты с Крайсом ездил. А он боялся, что… растрясет тебя. Ты же с другой планеты.
Теперь не только во взгляде, но даже в ее тоне проскользнуло нечто презрительное, и стерпеть этого Андрей, конечно, не мог. Все то, что требовало в нем совершить нечто необыкновенное, окрепло и стало непреодолимым. Он не мог позволить, чтобы серебряная девчонка вообразила, что у них, землян, нет ничего получше этих шестиногих пушистых уродцев.
- Ну и что, что с другой планеты? У нас, знаешь… даже слоны есть! Не то что лятуи… Горбатики.
- Ну и что ж, что слоны? - не сдавалась Пепа. - У них, у твоих слонов, сколько ног?
- Четыре.
- А у лятуев - шесть! Значит, и бегают они… в полтора раза быстрее.
- У нас есть еще сороконожки, а они… почти ползают.
- Конечно! Сорок ног! Они же мешают друг другу! Запутаешься! А у лятуев - шесть, и все в деле. Знаешь, как они быстро бегают?! По любой местности.
- Да знаю я! - уже заражаясь Пепиным презрением, отмахнулся Андрей. И вообще глаза у Пепы не казались ему красивыми - обыкновенные светленькие глазки цвета полуденного июльского неба, ничего интересного. Да еще и задается. - Ездил! Бегать они, как нужно, не умеют. Тоже… заплетаются ногами.
- Да ты просто не ездил как следует, - протянула Пепа и скривилась так, что показалась Андрею прямо-таки уродливой. Надо же, как может изменяться человек! - Вот если бы ты хоть раз проскакал на лятуе как следует, вот тогда бы…
- Ну давай… проскачем, - не совсем уверенно, но довольно нахально предложил Андрей, в душе надеясь, что Пепа, как настоящая девчонка, откажется.
Но Пепа не отказалась. Она выгнулась вперед, как тростиночка под ветром, необыкновенные ее глаза стали совсем огромными, в пол-лица, и засветились отчаянным синим огнем.
- Давай! Давай проскачем! Садись! - закричала она, подбежала к одному из толкавшихся лятуев и легко вскочила в седло. - Давай. Ну же!
Что оставалось делать Андрею?
Он не очень уверенно взялся за луку седла и, высоко задирая ногу, попытался вдеть ее в стремя. Но стремя крутилось и отскакивало.?
- Эх ты! Да ты вскочи! Вскочи на лятуя! - кричала Пепа и крутилась в седле, как веселый и безжалостный чертенок.
Собрав все свое мужество, все силы - а вот силы почему-то оказалось маловато: она как-то растерялась, растеклась, - Андрей уцепился за седло, подпрыгнул и стал карабкаться на лятуя. Лятуй оглянулся. В сизых, отдающих в багрянец его глазах, как серпик месяца, обозначился белок, и оттого лятуевская морда стала хитрой и насмешливой. Он даже губы растянул, как будто посмеивался над Андреевыми стараниями.
- Андрей! - сказала Валя тем самым противным тоном, которым Пепа спрашивала у Крайса о геометрии. - Мне кажется, что ты чересчур увлекаешься.
Какое уж тут увлечение! Сплошной позор. Стояла бы и молчала, так нет. Обязательно выскажется в самый неподходящий момент.
Если бы Валя не окликнула его, Андрей, может быть, и вскарабкался бы на лятуя. А то он невольно расслабился и стал сползать.
- А тебе какое дело? - разозлился он. - Ну и пусть увлекаюсь!
- Но ведь ты действительно никогда не скакал на… лошадках! - возмущенно сказала Валя. - И кому нужны твои дурацкие соревнования?
Ее самые обыкновенные земные глаза сверкали болью и обидой. Но Андрей не замечал этого сверкания.
- Лошадка! - возмутился он. - Нашла лошадок! На лошадь я бы… Будь здрав!
- Андрей, - уже чуть не плача, сказала Валя, - научись вести себя хотя бы на чужой планете. Ты подумай, что о тебе подумают…
- А-а! - отмахнулся взбешенный Андрей и, собрав все силы, прыгнул на лятуя. Прыгнул удачно. Стоило еще чуть-чуть, самую малость, подтянуться, и он бы сидел в седле. Но лятуй опять насмешливо покосился на него багряным глазом и переступил всеми своими шестью ногами. Андрей стал сползать, и Пепа радостно закричала:
- Ха! Собрался скакать, а сам влезть не можешь!
Простить такой насмешки, извинить жалкого вида Андрея Валя не смогла. Она стала подталкивать Андрея снизу, и тот наконец утвердился в седле.
- Э-эй! - пронзительно закричала Пепа, ударила пятками лятуя и помчалась по полевой дороге.
Лятуй под Андреем еще раз оглянулся, убедился, что седок на месте, и потрусил следом. Пепа быстро удалялась, и Андрей стал колотить лятуя пятками. Расстояние начало сокращаться.
Пепа оглянулась, пришпорила лятуя, и тот, прокричав своим противным, непонятным голосом, перешел не то на галоп, не то на иноходь и прибавил скорости. Лятуй Андрея понял крик сотоварища по-своему. Он тоже прокричал положенное и тоже перешел не то на галоп, не то на иноходь. Где-то в его мохнатом нутре что-то заёкало и забулькало. Седло под Андреем то взлетало, то проваливалось, что само по себе было вполне естественным. Каждый, кто хоть раз скакал на лошади, подтвердил бы, что именно так и ведет себя седло под неопытным седоком.
Но вся беда состояла в том, что у лятуя было шесть ног. И если земной седок мог легко приспособиться к галопу, скачке лошади, который идет в ритме та-та, то седок на лятуе должен был приспособиться к вальсовому ритму - та-та-та.
Когда в галопе-скачке лятуй отталкивался и как бы взлетал вверх и вперед, его седло тоже, как и у лошади, взлетало вверх.
По закону скачки лятую, как и лошади, следовало бы приземлиться на передние ноги, а седлу опуститься. И седло вместе с Андреем и в самом деле шло вниз. Но тут вмешивались средние - пятая и шестая - ноги лятуя. И седло, вместо того чтобы опуститься вниз, вдруг опять взлетало вверх.
Тряска получилась такая, что внутри у Андрея тоже заёкало и забулькало. Он еще пытался держаться казаком, но из этого ничего не получилось. И Андрей сдался. Он перестал сжимать бока лятуя шенкелями, мысленно плюнул на стремена, обхватил мохнатый и мягкий горб лятуя и решил: пусть будет как будет. Удивить Пепу он не сумел.