Мережковский Дмитрий Сергееевич - Данте стр 9.

Кажется, лучше всего увидел и понял лицо Данте, в "Новой жизни", - Джиотто, в портрете-иконе над алтарем часовни Барджелло: полузакрытые, как у человека засыпающего, или только что проснувшегося, глаза; в призрачно-прозрачном, отрочески-девичьем лице - неисцелимая грусть и покорная жертвенность, как у любящего, чье сердце пожираемо возлюбленной; губы бескровны, точно всю кровь из жил высосал жадный вампир, - "сладкий и страшный" бог-демон Любви.

V. ЕРЕСЬ ЛЮБВИ

"Я полагаю, что никогда никакой Беатриче… не было, а было такое же баснословное существо, как Пандора, осыпанная всеми дарами богов, по измышлению поэтов" - это говорит поздний, XV века, и плохо осведомленный, только рабски повторяющий Боккачио и Леонардо Бруни, жизнеописатель Данте, Джиованни Марио Филельфо. Первый усомнился он в существовании Беатриче. В XIX веке сомнение это было жадно подхвачено и, хотя потом рассеяно множеством найденных свидетельств об историческом бытии монны Биче Портинари, так что вопрос: была ли Беатриче? - почти столь же нелеп, как вопрос: был ли Данте? - сомнение все же осталось и, вероятно, навсегда останется, потому что самый вопрос: что такое любовь Данте к Беатриче, история или мистерия? - относится к религиозному, сверхисторическому порядку бытия.

Эта часть жизни Данте освещена, может быть, самым ярким, но как бы не нашим, светом невидимых для нас, инфракрасных или ультрафиолетовых, лучей. В этой любви у всего - запах, вкус, цвет, звук, осязаемость недействительного, нездешнего, чудесного, но не более ли действительного, чем все, что нам кажется таким, - в этом весь вопрос. Но что он не существует вовсе для большинства людей, видно из того, что ближайший ко времени Данте жизнеописатель его, Леонардо Бруни, уже ничего не понимает в этой любви: "Лучше бы упомянул Боккачио о доблести, с какой сражался Данте в этом бою (под Кампальдино), чем о любви девятилетнего мальчика и о тому подобных пустяках". Это "пустяки"; этого не было и не могло быть, потому что это слишком похоже на чудо, а чудес не бывает. Ну, а если все-таки было? Здесь, хотя и в бесконечно-низшем порядке, тот же вопрос, как об историческом бытии Христа по евангельским свидетельствам: было это или не было? история или мистерия?

Любовь Данте к Беатриче, в самом деле, одно из чудес всемирной истории, одна из точек ее прикосновения к тому, что над нею, - продолжение тех несомненнейших, хотя и невероятнейших, чудес, которые совершились в жизни, смерти и воскресении Христа: если не было того, нет и этого; а если было то, есть и это.

Может быть, сам Данте отчасти виноват в том, что люди усомнились, была ли Беатриче. "Так как подобные чувства, в столь юном возрасте, могут казаться баснословными, то я умолчу о них вовсе". - "Я боюсь, не слишком ли много я уже сказал" (о Беатриче).

Данте говорит о ней так, что остается неизвестным главное: есть ли она? И так, как будто вся она - только для него, а сама по себе вовсе не существует; помнит он и думает только о том, что она для него и что он для нее, а что она сама для себя, - об этом не думает. Слишком торопится сделать из земной женщины "Ангела", принести земную в жертву небесной, не спрашивая, хочет ли она этого сама, и забывая, что человеку сделаться Ангелом значит умереть; а желать ему этого значит желать ему смерти.

Кажется иногда, что не случайно, а нарочно все в "Новой жизни", как в музыке: внешнего нет ничего, есть только внутреннее; все неопределенно, туманно, призрачно, как в серебристой жемчужности, тающих в солнечной мгле, Тосканских гор и долин. Неизвестно, что, где и когда происходит; даже Флоренция ни разу во всей книге не названа по имени; вместо Флоренции, - "тот город, где обитала Лучезарная Дама души моей"; даже имя Беатриче сомнительно: "та, которую называли "Беатриче" многие, не умевшие назвать ее иначе".

Это тем удивительнее, что Данте, как видно по "Комедии", и даже по некоторым нечаянным подробностям в самой "Новой жизни", любит деловую, иногда более научную, чем художественную, точность образов, почти геометрически-сухую резкость очертаний.

Кажется иногда, что он говорит о любви своей так, как будто скрывает в ней что-то от других, а может быть, и от себя самого; чего-то в ней боится, или стыдится; прячет какие-то улики, замигает какие-то следы. "Я боюсь, что слишком много сказал (о ней)…" Кажется, что прав Боккачио, когда вспоминает: "В более зрелом возрасте Данте очень стыдился того, что написал эту книгу" ("Новую жизнь"). Чтобы Данте "стыдился" любви своей к Беатриче, - невероятно и похоже на клевету; но еще, пожалуй, невероятнее, что Боккачио взвел на Данте такую клевету; и тем невероятнее, что сам Данте признается: "В этой книге (в "Пире") я хочу быть более мужественным, чем в "Новой жизни"". - "Более мужественным" значит: "менее малодушным", - не таким, чтобы этого надо было "стыдиться" потом. "Я боюсь, чтобы эта поработившая меня страсть не показалась людям слишком низкою", - скажет он о второй любви своей, для которой изменит первой, - к Беатриче, но кажется, он мог бы, или хотел, в иные минуты, сказать то же и о первой любви.

О, сколько раз к тебе я приходил,
Но видел я тебя в столь низких мыслях,
Что твоего высокого ума
И сил потерянных мне было жалко…
И столь презренна ныне жизнь твоя,
Что я уже показывать не смею
Тебе любви моей, -

скажет ему "первый друг" его, Гвидо Кавальканти, именно в эти дни и, кажется, об этих именно днях любви его к Беатриче.

В чем же действительная, или хотя бы только возможная, "низость" этой, как будто, высочайшей и святейшей любви? В невольной или вольной, возможной или действительной лжи, - тем более грешной и низкой, чем выше и святее любовь. "Всей любви начало - в ее глазах… а конец - в устах. Но чтобы всякую порочную мысль удалить, я говорю… что всех моих желаний конец - в исходящем из уст ее приветствии".

Чтобы человек, молодой и здоровый, влюбленный в женщину так, что бледнеет и краснеет, завидев ее только издали, на улице, а когда она к нему подходит, - убегает, боясь лишиться чувств, - чтобы такой влюбленный, в течение семи-восьми лет, ничего от любимой не пожелал, кроме мимолетного приветствия, - этому люди никогда не поверят; верит ли сам Данте? Если верит, то тем хуже для него: вечный воздыхатель Беатриче так же смешон, как вечный воздыхатель Дульцинеи; или еще смешнее, потому что Данте - не Дон Кихот.

…Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для царства небесного. Кто может вместить, да вместит. (Мт. 19, 12).

Помнит ли Данте это страшное слово, и если помнит, - почему не уйдет в монастырь, не оскопит духом плоть свою?

Что ему сказала Беатриче, в той мгновенной, уличной встрече, когда "слова ее коснулись впервые слуха его так сладостно", что он был "вне себя"? Может быть, всего три слова: "доброго дня, Данте". Но он успел спросить ее молча, глазами: "Можно любить?" - и прочесть в ее глазах ответ: "Можно".

Монна Биче, жена сера Симоне де Барди, позволяла ему, Данте, любить себя, как он любил ее в девушках. И не только она, - позволял и муж, зная, что эта любовь - без последствий, как у детей и скопцов.

Но сколько бы Данте ни делал Беатриче "Ангелом", он был уже и тогда слишком большим правдолюбцем, или, как мы говорим, "реалистом", чтобы не знать, что не к Ангелу в спальню входит муж, a к женщине, и чтобы не думать о том, глазами не видеть того, что это значит для нее и для него.

Очень вероятно, что бывали, в любви его к Беатриче, такие минуты, - нам неизвестные, скрытые, но, может быть, самые важные, решающие все - когда он соглашался с Гвидо Кавальканти, что жизнь его "презренна". Видя, как вельможный "меняла", Симоне де Барди, с преувеличенной любезностью кланяется ему, бедному школяру-стихоплету, он сжимал, у пояса-веревки св. Франциска, рукоять действительного, или воображаемого, ножа и чувствовал, с каким наслаждением, вонзив его в сердце врага, перевернул бы в нем трижды. Но в то же время знал, что никогда этого не сделает, и вовсе не потому, что, как св. Франциск, врагу прощает. Очень вероятно, что в такие минуты он соглашался и с Форезе Донати:

…Тебя я знаю,
Сын Алигьери; ты отцу подобен:
Такой же трус презреннейший, как он.

Вот на какие раны сердца целящим бальзамом была для него вышедшая, в 1280 году, книга "О любви", De amore, Андрея Капеллана, духовника владетельной графини Марии Шампанской, чей двор, убежище всех бродячих певцов, труверов и трубадуров, сделался тогда великой "Судебной Палатой Любви" Cour d'Amour.