Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
остерегает его, узнав об этом, тезка его, Данте да Майяно, в грубых, но неглупых, стихах, потому что и доныне, можно сказать, единственный нелицемерный суд мира сего над любовью Данте к Беатриче - этот: "Ты злым недугом одержим, ступай к врачу".
Близость "злого недуга" и сам Данте, кажется, чувствует, в эти дни. "После моего видения… я так похудел и ослабел, что друзьям было тяжело смотреть на меня". - "И слышал я, как многие говорили обо мне: видите, как этою Дамою разрушено тело его!"
Лучше всего видно по этому, что вещий сон о пожираемом сердце для Данте - не старая, милая сказка, а страшная новая действительность - дело жизни и смерти.
Но очень вероятно, что были и такие минуты, когда "злой недуг" затихал, и Данте смешивал действительность с вымыслом, "сладкие речи" - с горьким делом любви; играл, или хотел играть, как школьник, с тем, с чем не должно играть. Может быть, в одну из таких минут, и решился он открыть свое видение многим, прославленным в те дни певцам-трубадурам. "Так как я сам тогда уже научился говорить стихами, то решил написать сонет об этом видении, посвященный всем верным слугам (бога) Любви". С детски-простодушным доверием, по тогдашнему любовно-школьному обычаю, разослал он им этот сонет, которым и начинается вся его поэзия:
Всякой любящей душе и благородному сердцу,
всем, кто прочтет эти слова мои
и ответит, что о них думает, -
Привет, в их Владыке, чье имя - Любовь!
Кажется, впрочем, и здесь Данте не только играет, но делает, или хочет сделать что-то нужное для себя и для других, - ищет у людей помощи и хочет им помочь, в общем с ними, "злом недуге" любви; может быть, открывает он людям, невольно, эту заповеднейшую тайну любви своей, уже предчувствуя, что она имеет какой-то новый, людям неведомый, роковой или благодатный смысл не только для него одного, но и для всего человечества. Как бы то ни было, очень знаменательно, что, открывая тайну свою, Данте, хотя и признается, что "внезапное явление бога Любви было для него ужасно", все-таки утаивает самое ужасное или блаженное в этом явлении - наготу Беатриче.
"Многие по-разному ответили мне на этот сонет… Но истинный смысл того сна не был тогда понят никем; ныне же он ясен и для самых простых людей". Нет, и ныне все еще темен: вот уже семь веков люди ломают голову над этой загадкой Данте - вечной загадкой любви; и сейчас она темнее, чем когда-либо.
"Был среди ответивших и тот, кого я называю первым из друзей моих… И то, что он ответил мне, было как бы началом нашей дружбы". Этот первый друг его, Гвидо Кавальканти - лучший флорентийский поэт тех дней, - "прекрасный юноша, благородный рыцарь, любезный и отважный, но гордый и нелюдимый, весь погруженный в науку", - вспоминает о нем летописец, Дино Кампаньи. - "Может быть, никого, во Флоренции, не было тогда ему равного", - вспомнит о нем и веселый рассказчик, Франко Саккетти.
Кажется, Данте заразился от Кавальканти, а может быть, и от других, усердно им, в те дни, изучаемых провансальских любовных певцов-трубадуров, болезнью века - ученым школярством, схоластикой любви. Юные дамы на провансальских "Судах Любви", corte d'amore, философствуют с ученой "любезностью", ссылаясь на Аристотеля, Платона, Аверрона, Ависенну и Боэция, не хуже старых ученых схоластиков.
"Чтобы философствовать, нужно любить", - скажет Данте; но мог бы сказать и наоборот: "Чтобы любить, надо философствовать"; так он и скажет действительно: "Надо, чтобы философские доводы внушили мне любовь".
Истинная любовь не плачет, не смеется, -
учит трубадур, Гвидо Орланди, тоже ученый схоластик любви. Мог бы, или хотел бы с этим согласиться и Данте. Все, в "Новой жизни", как будто философски доказано, измышлено, измерено, исчислено; все правильно, как в геометрии. Сам бог или демон Любви - Геометр; вместо факела, в руке его, - циркуль. - "Юношу увидел я… в белых одеждах, сидевшего рядом со мной, на моей постели, и смотревшего на меня задумчиво… И он сказал мне: "Я - как бы центр круга, находящийся в равном расстоянии от всех точек окружности, а ты - не так". И я спросил его: "Зачем ты говоришь… так непонятно?"" Или, может быть, напротив, - слишком понятно, отвлеченно-холодно.
Но все это - как будто, а на самом деле вовсе не так. Холодно - извне, а внутри - огненно. Меряет божественный Геометр круг любви - круг вечности - циркулем, а сам "горько плачет". Плачущая "геометрия" любви, - в нежности своей почти страшная, такая же вся трепетно-живая, страстная и заплаканная, как Августинова "Исповедь". Более точной записи того, что говорит Любовь сердцу человеческому, не было никогда и, вероятно, не будет.
…Я один из тех,
Кто слушает, что говорит в их сердце
Любовь, и пишет то, что слышит.
Пальцы у него в чернилах, как у школяра-схоластика, но когда пишут в стихах "стройными длинными и тонкими", на него самого похожими буквами, "сладкие речи любви", то дрожат от волнения. Сухо шелестят страницы пыльных, старых книг, но подымает их вещий из открытого окна, душисто-влажный, как поцелуй любви, весенний ветер. Эта юная утренняя, клейкими листочками пахнущая, "схоластика любви" - совсем не такая, какой будет потом и какой она кажется нам. Дышит сквозь нее вся прелесть и нежность, все благоухание ранней флорентийской весны, Primavera, или розово-серая туманность, жемчужность летнего утра, - та же грусть о недолговечности всех радостей земных, как в детски-испуганных, заплаканных глазах Весны Ботичелли.
Очень простой и печальный смысл "Новой жизни" можно бы выразить двумя словами: нельзя любить; здесь, на земле, в теле земном, человеку любить нельзя; нет любви, - есть похоть, в браке или в блуде, а то, что люди называют "любовью", - только напрасное ожидание, неутолимая память о том, что где-то, когда-то была любовь, и робкая надежда, что будет снова. Нет любви на земле, - есть только тень ее, но такая прекрасная, что кто ее однажды увидел, готов отдать за нее весь мир. Вот почему, в книге этой, - такая грусть и такое блаженство.
Вот как вспоминает летописец тех дней о флорентийских празднествах "Владыки Любви", signor Amore, в том же году, когда явился он впервые восемнадцатилетнему отроку Данте. "В 1283 году от Рождества Христа, в городе Флоренции, бывшем тогда в великом спокойствии, мире и благоденствии, благодаря торговле своей и ремеслам… в месяце июне, в Иванов день… многие благородные дамы и рыцари, все в белых одеждах… шествуя по улицам, с трубами и многими другими музыкальными орудиями… чествовали, в играх, весельях, плясках и празднествах, того, чье имя: Любовь. И продолжалось то празднество около двух месяцев, и было благороднейшим и знаменитейшим из всех, какие бывали когда-либо во Флоренции. Прибыли же на него и из чужих земель многие благородные люди и игрецы-скоморохи, и приняты были с великим почетом и ласкою".
Вcя Флоренция, в эти дни, - город влюбленных юношей и девушек, мальчиков и девочек, таких же, как Данте и Биче.
Чтобы понять, что тогда совершалось, надо вспомнить: скоро зашевелится вся земля окрестных долин и холмов от восстающих из нее мертвецов древних богов или демонов. Первым вышел бог Любви, "Владыка с ужасным лицом", и явился Данте, первому. Самое ужасное в этом лице - смешение бога с демоном и сходство его то с Беатриче, то с самим Данте: это как бы чередующийся двойник обоих.
Имя ее: "Любовь", - так она похожа на меня, - скажет о Беатриче сам бог Любви.
"Пира" Платона Данте, вероятно, не читал, но если бы прочел, то, может быть, узнал бы самое страшное и неизреченное имя "Владыки" своего, бога или демона любви: "Андрогин", "Муже-женщина" "Данте-Беатриче". Два в Одном; это и значит: "всех чудес начало - Три", соединение Двух в Третьем.