Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Торчали ноги их из каждой ямы,
До самых икр, а остальная часть
Была внутри, и все с такою силой
Горящими подошвами сучили,
Что крепкие на них веревки порвались бы…
Над ямою склонившись, я стоял,
Когда один из грешников мне крикнул:
"Уж ты пришел, пришел ты, Бонифаций?
Пророчеством на годы я обманут:
Не ждал, что скоро так насытишься богатством,
Которое награбил ты у Церкви,
Чтоб растерзать ее потом!"
Двое посланных отпущены были назад, во Флоренцию, а третий, Данте, остался у папы, в Ананьи или в Риме, заложником, и только чудом спасся, как пророк Даниил - из львиных челюстей.
1 ноября 1302 года, в день Всех Святых, входит во Флоренцию с небольшим отрядом всадников Карл Валуа, - маленького Антихриста "черный херувим" и, подняв, через несколько дней, жесточайшую междоусобную войну в городе, опустошает его огнем и мечом.
Из Франции… придет он, безоружный,
С одним Иудиным копьем, которым
Флоренции несчастной вспорет брюхо.
После Карла ворвался в город и мессер Корсо Донати, во главе изгнанников. Черных, водрузил, как победитель, знамя свое на воротах Сан-Пьеро, и тотчас же начались доносы, следствия, суды, казни, грабежи и пожары.
"Что это горит?" - спрашивал Карл, видя зарево на ночном небе.
"Хижина", - отвечали ему, а горел один из подожженных для грабежа великолепных дворцов.
Пять дней длился этот ужас, или, по нашему, "террор". Треть города была опустошена и разрушена. Вот когда исполнилось Предсказание Данте:
Город этот потерял свое Блаженство (Беатриче),
И то, что я могу сказать о нем,
Заставило бы плакать всех людей.
Вскоре вернулся во Флоренцию и другой миротворец папы, кардинал Акваспарта. В новые приоры избраны были покорные слуги папы, из Черных, а бывшие приоры. Белые, в том числе и Данте, преданы суду.
27 января новым верховным правителем Коммуны, Подеста, мессером Канте де Габриелли, жалкою папской "тварью", creatura, скверным адвокатишкой, но отличным судейским крючком и сутягой, объявлен был судебный приговор: Данте, вместе с тремя другими бывшими приорами, обвинялся в лихоимстве, вымогательстве и других незаконных прибылях, а также в подстрекательстве граждан к "междуусобной брани и в противлении Святой Римской Церкви и Государю Карлу, миротворцу Тосканы". Все осужденные приговаривались к пене в 5000 малых флоринов, а в случае неуплаты в трехдневный срок - к опустошению и разрушению части имущества, с отобранием в казну остальной части; но и в случае уплаты - к двухгодичной ссылке, к вечному позору имен их, как "лихоимцев-обманщиков", и к отрешению ото всех должностей.
В тот же день конный глашатай, с длинной серебряной трубой, объезжал квартал за кварталом, улицу за улицей, площадь за площадью, "возглашая приговор внятным и громким голосом".
Где бы ни был Данте в тот день - в Ананьи, в Риме или на обратном пути во Флоренцию, - ему должно было казаться, что слышит и он, вместе с тридцатью тысячами флорентийских граждан, этот голос глашатая: "Данте - лихоимец, вымогатель, взяточник, вор". Вот когда понял он, может быть, какое дал оружие врагам, запутавшись в неоплатных долгах.
В том, за что осужден был только на основании "слухов", как сказано в самом приговоре, - Данте был чист, как новорожденный младенец: это знали все. "Изгнан был из Флоренции без всякой вины, только потому, что принадлежал к Белым", - свидетельствует лучший историк тех дней, Дж. Виллани. А все же удар был нанесен Данте по самому больному месту в душе, - где оставался в ней страшный след от зубов "древней Волчицы", - проклятой Собственности - Алчности богатых. Зависти бедных. Трубным звуком и голосом глашатая повторялось как будто до края земли и до конца времен бранное двустишие, с одним только измененным словом:
…тебя я знаю,
Сын Алигьери; ты отцу подобен:
Такой же вор презреннейший, как он.
В самый день объявления приговора старое гнездо Алигьери, на Сан-Мартиновой площади, дом Данте разграблен был буйною чернью, а жена его, с малолетними детьми, выгнана, как нищая, на улицу.
В том же году, 10 марта, объявлен был второй приговор над Данте, с другими четырнадцатью гражданами из Белых: "Так как обвиненные, не явившись на вызов суда… тем самым признали вину свою… то, если кто-либо из них будет схвачен… огнем да сожжется до смерти".
Данте знал, кто главный виновник этих двух приговоров - не Канте де Габриелли, верховный правитель Флоренции, не Корсо Донати, вождь Черных, а тот, кто стоял за ними, - папа Бонифаций VIII.
Этого хотят, этого ищут,
и кто это готовит, тот это сделает там,
где каждый день продается Христос.
"Древняя Волчица" отомстила за возлюбленного сына своего, Бонифация. В вечном огне будет гореть папа, а Данте, - во временном. "До смерти огнем до сожжется", igne comburatur sic quod moriatur, - этот приговор над ним исполнится:
О, если б только с милыми разлука
Мне пламенем тоски неугасимой
Не пожирала тела на костях!
Данте, в изгнании, будет гореть до смерти на этом медленном огне тоски.
"Может быть, все, что люди называют Судьбой (случаем), управляется каким-то Тайным Порядком (Божественным Промыслом)", - говорит св. Августин обо всей жизни своей. То же мог бы сказать и Данте. Если б, оставшись в родной земле, продолжал он жить, как жил, - что было бы с ним? Очень вероятно, что, запутавшись окончательно в противоречиях между любовью к Беатриче и блудом с "девчонками", между долгом отечеству и долгами ростовщикам, между общим благом и личным злом (таким, как страшная смерть, почти "убийство" Гвидо Кавальканти), он сделался бы жертвой одного, двух, или всех трех Зверей, - Пантеры, Льва, Волчицы, - Сладострастия, Гордыни, Жадности. И погибла бы не только "Божественная комедия" Данте, но и то, что бесконечно драгоценнее, - он сам.
Чтобы спастись, надо ему было пройти сквозь очистительный огонь той Реки, на предпоследнем уступе Чистилищной горы, о которой Ангел поет:
Блаженны чистые сердцем!
Здесь нет иных путей, как через пламя.
Если Данте думал, что прошел сквозь этот огонь, в тот последний день своей "презренной жизни", когда покаялся и увидел Беатриче умершую - бессмертную, в первом "чудесном видении", то он ошибался: лишь начал тогда входить в огонь, а вошел совсем только теперь, в изгнании. Тогда горела на огне только душа его, а теперь - душа и тело вместе, и будут гореть, пока он весь не очистится и не спасется.
Так чудо божественного Промысла совершается перед нами воочию, в жизни Данте.
Злейший враг его, папа Бонифаций VIII, произнеся свой приговор: "Огнем да сожжется", хочет быть его палачом, а делается Ангелом-хранителем.
Главная точка опоры для человека - родная земля. Вот почему одна из тягчайших мук изгнания - чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, висящий на веревке, полуудавленный, который хотел бы, но не мог удавиться совсем, и только бесконечно задыхался бы. Нечто подобное испытывал, должно быть, и Данте, в первые дни изгнания, в страшных снах, или даже наяву, что еще страшнее: как будто висел в пустоте, между небом и землей, на той самой веревке св. Франциска, на которую так крепко надеялся, что она его спасет и со дна адова вытащит. "Вот как спасла!" - думал, может быть, с горькой усмешкой; не знал, что нельзя ему было иначе спастись: нужно было висеть именно так, между небом и землей, и на этой самой веревке, чтобы увидеть небо и землю, как следует, - самому спастись и спасти других той Священной Поэмой, к которой
Приложат руку Небо и Земля.