Мережковский Дмитрий Сергееевич - Данте стр 22.

XIII. МАЛЕНЬКИЙ АНТИХРИСТ

"Римский Первосвященник, Наместник Того, Кого поставил Бог судить живых и мертвых, и Кому дал всякую власть на земле и на небе, господствует надо всеми царями и царствами; он превыше всех людей на земле… Всякая душа человеческая да будет ему покорна", - возвещает миру, в 1300-м, великом, юбилейном году, папа Бонифаций VIII. "Я сам император! Ego sum imperator", - отвечает он Альберту Габсбургскому, когда тот просит подтвердить его избрание в Кесари. "Папа Бонифаций хотел подчинить себе всю Тоскану", - говорит летописец тех дней. Хочет подчинить сначала Тоскану, затем всю Италию, всю Европу, - весь мир. Чтобы овладеть Тосканой, вмешается в братоубийственную войну Белых и Черных, в "разделенном городе", Флоренции, - в волчью склоку "тощего народа" с "жирным", бедных с богатыми, - в то, что мы называем "социальной революцией"; он призовет в Италию мнимого "миротворца", Карла Валуа, брата французского короля, Филиппа Красивого. "Мы низложим короля Франции", - скажет о нем Бонифаций, когда тот не пожелает признать его земного владычества.

Кто же этот человек, желающий господствовать "надо всеми царями и царствами", super reges et regna, возвещающий миру, подобно воскресшему Господу: "Мне дана всякая власть на небе и на земле"? Помесь Льва, Пантеры и Волчицы, в трех искушениях Данте, - помесь жестокости, жадности и предательства, - продолжатель великих пап, Григория VII, Григория IX, Иннокентия III, в гнусно искаженном виде; предшественник Александра VI Борджиа, великий "антипапа" - "маленький антихрист". Это первый понял Данте и, чтобы начать с ним борьбу, "кинулся в политику, очертя голову".

В споре Белых с Черными разгорается с новой силой все тот же, бесконечный, столько веков Италию терзавший, спор Гвельфов с Гибеллинами. Против чужого императора - за своего, родного, папу-кесаря стоят Гвельфы, а Гибеллины - против своего за чужого, потому что знают, или предчувствуют, что чужой, добрый, лучше своих, злых и безбожных, какими не могут не быть, и будут те, кто, от имени Христова, "падши поклонится" князю мира сего.

Черные - такие же Гвельфы, как Белые, но между ними происходит все та же, хотя и в иной плоскости, черта разделения, как между Гвельфами и Гибеллинами. Среди Белых есть и восставшие против земного владычества пап, за вольную Коммуну Флоренции. Черные, на деле, стоят только за себя, потому что они слишком действенные, или, как мы говорим, "реальные" политики, чтобы думать о далеких целях. Но если бы подумали, то сказали бы, что они против многих борющихся и терзающих Италию Коммун за единого Кесаря-Папу, возможного миротворца и объединителя разъединенной Италии.

Вечный спор Церкви с Государством, Града Божия с Градом человеческим, отражается в споре Черных с Белыми, как в луже - грозовое небо, полное блеском молний. Поднят и здесь опять вечный вопрос об отношении одного слова Господня: "Мне принадлежит всякая власть на небе и на земле", - к другому: "Царство Мое не от мира сего". Ho эту глубину спора видит или предчувствует, может быть, один только Данте.

Пять лет, от 1296 года до 1301-го, борется, безоружный и почти неизвестный, гражданин Флоренции с могущественнейшим государем Европы: Данте - с папой Бонифацием VIII.

Летом 1301 года, когда папский легат, кардинал Акваспарта, пытался, вмешательством в государственные дела Коммуны, осуществить "полноту власти" Римского Первосвященника, plenitude potestatis, - Флорентийская Синьория, вдохновляемая новым Приором, Данте, противится тайным козням кардинала, и папа, раздраженный этим противлением, уполномочивает легата отлучить от Церкви всех правителей города и сместить их, отобрав в церковную казну их имущество.

Данте избегнет отлучения только потому, что легат, обманутый слабой надеждой на уступки, замедлит отлучением до сентября, когда избраны будут новые приоры.

Раньше, в том же 1301 году, 15 марта, Данте, в Совете Мудрых Мужей, уже воспротивился выдаче денег папскому союзнику, королю Карлу Анжуйскому, для отвоевания Сицилии, а 19 июня, в Совете Ста, дважды подал голос против продления службы сотни флорентийских ратников, находившихся в распоряжении папы: "Для службы Государю папе ничего не делать, nihil fìat".

Так отвечает Данте на буллу папы Бонифация VIII o земном владычестве Римского Первосвященника: Unam Sanetam. Вот когда перестает он наконец только думать, смотреть - "созерцать" и начинает "действовать". - "Новая жизнь начинается" для него, уже в порядке не личном, а общественном, не в брачной, а в братской любви.

После года 1283-го, второй, для Данте, роковой и благодатный год, - 1300-й. В этом великом для всего христианского мира юбилейном году совершится сошествие Данте в Ад. Будучи в Риме, мог он видеть, как, в базилике Петра, над оскверненной могилой "нищего рыбаря", там, "где каждый день продается Христос", жадные дети "древней Волчицы", римские священники, с раннего утра до поздней ночи, загребают деревянными лопатками груды золотых, серебряных и медных монет - плату за продаваемые паломникам отпущения грехов. Что испытал тогда паломник Данте, - в сознании своем, правовернейший католик, бессознательно было мятежнее, может быть, и "революционнее", нежели то, что, через двести лет, испытает паломник Лютер. Вот о чем Данте скажет себе и миру:

Знай, что сломанный Змием (Диаволом) ковчег (Римской Церкви) был, и нет его, -

по слову Откровения:

зверь, коего ты видел, был и нет его, fuit et non est.

Медленно, трусливо и жадно, как ворон, приближается к человеку еще не мертвому, но умирающему, - приближался осенью 1301 года, к беззащитной, внутренней войной раздираемой Флоренции Карл Валуа, "миротворец". То, что, за пять лет, предвидел Данте, теперь исполнялось. Чувствуя себя обреченными, Белые решили отправить посольство к папе, чтобы принести ему повинную и умолить не отдавать несчастного города чужеземному хищнику.

Если Данте, злейший враг папы, только что едва не отлученный от Церкви, согласился быть одним из трех послов, отправленных в город Ананью, где находился тогда Бонифаций, то этим он выказал великое мужество и жертвенный дух в служении родине. "Если я пойду, кто останется? Если я останусь, кто пойдет?" - сказал он будто бы после минутного раздумья, когда ему предложено было участие в посольстве. Слово это запомнили и поставили в счет его "безумной гордыне". Если он этого и не говорил, то, вероятно, мог так думать и чувствовать. Но гордыни здесь не было, а был ужас одиночества: в этом деле, как в стольких других, он чувствовал, что не только во Флоренции, но и во всей Италии, во всем мире, он один знает, что в мире будет.

Данте и Бонифаций встретились в Ананьи, как два смертельных врага в поединке, - таких же здесь, в Церкви, как там, в Государстве, - великий пророк Духа, Алигьери, и "большой мясник", Пэкора.

"Дети мои, зачем вы так упрямы? - говорил будто бы папа трем флорентийским послам, с глазу на глаз, приняв их в тайном покое дворца. - Будьте мне покорны, смиритесь! Истинно вам говорю, ничего не хочу, кроме вашего мира. Пусть же двое из вас вернутся во Флоренцию, и да будет над ними благословение наше, если добьются они того, чтобы воля наша была исполнена!"

"Мира хочу" - каким оскверненным, в устах великого Антипапы, маленького Антихриста, должно было казаться Данте это святейшее для него слово: "мир", расе!

До крови однажды разбил Бонифаций лицо германского посланника, ударив его ногой, когда тот целовал его туфлю. Если бы он так же ударил и флорентийского посланника, Данте, то было бы за что, в прошлом и в настоящем, особенно же в будущем: ни один человек так не оскорблял другого, в вечности, как Данте оскорбит Бонифация. Странное видение огненных ям, в аду, куда низринуты будут, вниз головой, вверх пятами, все нечестивые папы, торговавшие Духом Святым, - может быть, уже носилось перед глазами Данте, когда он целовал ноги Бонифация.