Мережковский Дмитрий Сергееевич - Данте стр 2.

И все-таки слава Данте не тщетна: кто еще не совсем уверен, что весь религиозный путь человечества ложен и пагубен, - смутно чувствует, что здесь, около Данте, одно из тех святых мест, о которых сказано: "Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая"; смутно чувствует, что на этом месте зарыто такое сокровище, что если люди его найдут, то обогатятся нищие. Как бы Данте ни умирал для нас, что-то в нем будет живо, пока дух человеческий жив.

Если отступившее от Христа человечество идет по верному пути, Данте никогда не воскреснет; а если по неверному, - то, кажется, день его воскресения сейчас ближе, чем когда-либо. В людях уже пробуждается чувство беспокойства; если еще смутное и слабое сейчас оно усилится, то люди поймут, что заблудились в том же "темном и диком лесу", в котором заблудился и Данте перед сошествием в ад:

Столь горек был тот лес, что смерть немногим горше.

Данте воскреснет, когда в людях возмутится и заговорит еще немая сейчас, или уже заглушенная, не личная, а общая совесть. Каждый человек в отдельности более или менее знает, что такое совесть. Но соединения людей - государства, общества, народы - этого не знают вовсе или не хотят знать; жизнь человечества - всемирная история, чем дальше, тем бессовестней. Малые злодеи казнятся, великие - венчаются по гнусному правилу, началу всех человеческих низостей: "победителей не судят". Рабское подчинение торжествующей силе, признание силы правом, - вот против чего возмущается "свирепейшим негодованием растерзанное сердце" Данте, saevissimo indignatione cor dilaceratum. Нет такого земного величия и славы, где Дантово каленое железо не настигло бы и не выжгло бы на лбу злодея позорного клейма.

"Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются… Восстань, Боже, суди землю, ибо Ты наследуешь все народы" (Пс. 81, 5–8). Это Данте сказал так, как никто не говорил после великих пророков Израиля.

Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? (Откр. 6, 9-10).

Этот, потрясающий небо, вопль повторяет Данте на земле:

О, Господи! Когда же наконец
Увижу я Твое святое мщенье,
Что делает нам сладостным Твой гнев?

В голосе Данте слышится, немолчный в веках, голос человеческой совести, заговорившей, как никогда, после распятой на кресте Божественной Совести.

Я не могу сказать, как я туда зашел,
Так полон я был смутным сном в тот миг,
Когда я верный путь уже покинул, -

вспоминает Данте, как заблудился в темном диком лесу, ведущем в ад. Кажется иногда, что весь мир полон сейчас тем же смутным сном, - как бы умирает во сне, чтобы сойти в ад. Если суждено ему проснуться, то, может быть, в одном из первых, разбудивших его, голосов он узнает голос воскресшего Данте.

Верно угадал Пифагор: миром правит Число; музыка сфер есть божественная, в движении планет звучащая математика. К музыке сфер мы оглохли, но лучше Пифагора знаем, что правящие миром основные законы механики, физики, химии, а может быть, и биологии выражаются в математических символах-числах.

Символ войны - число Два. Два врага: два сословия, богатые и бедные, - в экономике; два народа, свой и чужой, - в политике; два начала, плоть и дух, - в этике; два мира, этот и тот, - в метафизике; два бога, человек и Бог, - в религии. Всюду Два и между Двумя - война бесконечная. Чтобы окончилась война, нужно, чтобы Два соединились в Третьем: два класса - в народе, два народа - во всемирности, две этики - в святости, две религии, человеческая и божеская, - в Богочеловеческой. Всюду два начала соединяются и примиряются в третьем так, что они уже Одно - в Трех, и Три - в Одном. Это и значит: математический символ мира - число Три. Если правящее миром число - Два, то мир есть то, что он сейчас: бесконечная война; а если - Три, то мир будет в конце тем, чем был сначала, - миром.

"Нет, никогда не будет Три - Одно", - возвещает миру, устами Гёте, дух отступившего от Христа человечества, и мир этому верит.

Ах, две души живут в моей груди!
Хочет одна от другой оторваться…
В грубом вожделенье, одна приникает к земле,
всеми трепетными членами жадно,
а другая рвется из пыли земной
к небесной отчизне, -

возвещает миру тот же дух, устами Гёте-Фауста. Хочет душа от души оторваться, и не может, и борется в смертном борении. Это не Божественная комедия Трех, а человеческая трагедия Двух. С Гёте-Фаустом, под знаком двух - числа войны, - движется сейчас весь мир: куда, - мы знаем, или могли бы знать по холодку, веющему нам уже прямо в лицо со дна пропасти. Первый человек, на дне ее побывавший и только чудом спасшийся, - Данте. То, что он там видел, он назвал словом, которое сегодня кажется нам смешным и сказочным, но завтра может оказаться страшно-действительным: Ад. Вся "Комедия" есть не что иное, как остерегающий крик заблудившимся в "темном и диком лесу", который ведет в Ад.

Это и есть цель всей жизни и творчества Данте: с гибельного пути, под знаком Двух, вернуть заблудившееся человечество на путь спасения, под знаком Трех. Вот почему сейчас, для мира, погибнуть или спастись - значит сделать выбор: Гёте или Данте; Два или Три. Только что люди это поймут, - Данте воскреснет.

Найденные в пирамидах Древнего Египта семена пшеницы, положенные туда за пять тысяч лет, если их посеять, прорастают и зеленеют свежей зеленью. Сила жизни, скрытая в Данте, подобна такому пятитысячелетнему, пирамидному семени. "Три - одно есть начало всех чудес", и этого, величайшего из всех, - Вечной Любви, воскрешающей мертвых.

Спасти нас может вечная Любовь,
Пока росток надежды зеленеет…

Счастлив, кто первый увидит в сердце Данте, певца бессмертной надежды, этот зеленеющий росток вечной весны; счастлив, кто первый скажет: "Данте воскрес".

Что это скоро будет - чувствуется в мире везде; но больше всего на родине Данте. Кто он такой в первом и последнем религиозном существе своем, всемирно-историческом действии Трех, - люди не знают и здесь, как нигде. Знают, чем был он для Италии, но чем будет для мира, не знают. Все еще и здесь живая душа его спит в мертвой славе очарованным сном, как сказочная царевна в хрустальном гробу.

Я пишу эти строки на одном из окружающих Флоренцию блаженно-пустынных и райски-цветущих холмов Тосканы. Стоит мне поднять глаза от написанных строк, чтобы увидеть ту землю, о которой Данте говорил в изгнании: "Мир для меня отечество, как море для рыб, но, хотя я любил Флоренцию так, что терплю несправедливое изгнание за то, что слишком любил ее, все же нет для меня места в мире любезнее Флоренции".

О ней (Беатриче) говорит Любовь: "Смертное как может быть таким прекрасным и чистым?" "Как может земля быть такой небесной?" - могла бы сказать Любовь и о земле Беатриче. Кажется, нет в мире более небесной земли, чем эта. Вечно будет напоминать людям-изгнанникам об их небесной отчизне эта, самая блаженная, и самая грустная, как будто с неба изгнанная и вечно о небе тоскующая, земля. Только здесь и могла родиться величайшая, какая только была в человеческом сердце, тоска земного изгнания по небесной отчизне, - любовь Данте к Беатриче.

Цвет жемчуга в ее лице (Беатриче).

Тот же цвет и в лице ее земли. В серебристой серости этих далеких, в солнечной мгле тающих, гор - исполинских жемчужин - цвет голубой, небесный, холодный, переливается в розовый, теплый, земной. И в девственной нежности, с какою волнуется чистая линия гор на небе и с какой на земле волновалась чистейшая линия женского тела, когда Беатриче шла по улице, "венчанная и облеченная смирением", - та же незримая прелесть, как в музыке Дантовых о ней стихов:

"Amor che ne la mente mi ragiona".
"Любовь с моей душою говорит", -
Так сладко он запел, что и доныне
Звучит во мне та сладостная песнь.

И будет звучать, пока жива в мире любовь.