Мережковский Дмитрий Сергееевич - Данте

Содержание:

• ПРЕДИСЛОВИЕ. ДАНТЕ И МЫ 1

• ЖИЗНЬ ДАНТЕ 3

• ЧТО СДЕЛАЛ ДАНТЕ 39

• Примечания 68

Дмитрий Сергеевич Мережковский
Данте

ПРЕДИСЛОВИЕ. ДАНТЕ И МЫ

"Три в одном - Отец, Сын и Дух Святой - есть начало всех чудес". Этим исповеданием Данте начинает, в "Новой жизни", жизнь свою; им же и кончает ее в "Божественной комедии":

Там, в глубине Субстанции Предвечной,
Явились мне три пламеневших круга
Одной величины и трех цветов…
О, вечный Свет, Себе единосущный,
Себя единого в Отце познавший,
Собой единым познанный лишь в Сыне,
Возлюбленный собой единым в Духе!

Все, чем Данте жил, и все, что сделал, заключено в этом одном, самом для нас непонятном, ненужном и холодном из человеческих слов, а для него - самом нужном, огненном и живом: Три.

"Нет, никогда не будет три одно!" - смеется - кощунствует Гете (Разгов. с Эккерманом), и вместе с ним дух всего отступившего от Христа, человечества наших дней. И Мефистофель, готовя, вместе со старой ведьмой, эликсир вечной юности для Фауста, так же кощунствует - смеется:

Увы, мой друг, старо и ново,
Веками лжи освящено,
Всех одурачившее слово:
Один есть Три и Три - Одно.

Жив Данте, или умер для нас? Может быть, на этот вопрос вовсе еще не ответ вся его в веках немеркнущая слава, потому что подлинное существо таких людей, как он, измеряется не славой - отражением бытия, слишком часто обманчивым, - а самим бытием. Чтобы узнать, жив ли Данте для нас, мы должны судить о нем не по нашей, а по его собственной мере. Высшая мера жизни для него - не созерцание, отражение бытия сущего, а действие, творение бытия нового. Этим он превосходит всех трех остальных, по силе созерцания равных ему художников слова: Гомера, Шекспира и Гёте. Данте не только отражает, как они, то, что есть, но и творит то, чего нет; не только созерцает, но и действует. В этом смысле высшей точки поэзии (в первом и вечном значении слова poiein: делать, действовать) достиг он один.

"Цель человеческого рода заключается в том, чтобы осуществлять всю полноту созерцания, сначала для него самого, а потом для действия, prius ad speculandum, et secundum ad operandum". Эту общую цель человечества Данте признает и для себя высшей мерою жизни и творчества: "Не созерцание, а действие есть цель всего творения ("Комедии") - вывести людей, в этой (земной) жизни, из несчастного состояния и привести их к состоянию блаженному. Ибо если в некоторых частях "Комедии" и преобладает созерцание, то все же не ради него самого, а для действия".

Главная цель Данте - не что-то сказать людям, а что-то сделать с людьми; изменить их души и судьбы мира. Вот по этой-то мере и надо судить Данте. Если прав Гёте, что Три - Одно есть ложь, то Данте мертв и мы его не воскресим, сколько бы ни славили.

Явный или тайный, сознательный или бессознательный суд огромного большинства людей нашего времени над Данте высказывает знаменитый итальянский "дантовед" (смешное и странное слово), философ и критик, Бенедетто Кроче: "Все религиозное содержание "Божественной комедии" для нас уже мертво". Это и значит: Данте умер для нас; только в художественном творчестве, в созерцании, он вечно жив и велик, а в действии ничтожен. Это сказать о таком человеке, как Данте, все равно что сказать: "Душу свою вынь из тела, веру из поэзии, чтобы мы тебя приняли и прославили".

Все художественное творчество Данте, его созерцание, - великолепные, золотые с драгоценными каменьями, ножны; а в них простой стальной меч - действие. Тщательно хранятся и славятся ножны, презрен и выкинут меч.

"В эту самую минуту, когда я пишу о нем, мне кажется, что он смотрит на меня с высоты небес презрительным оком", - говорит Боккачио, первый жизнеописатель Данте, верно почувствовав что-то несоизмеримое между тем, чем Данте кажется людям в славе своей, и тем, что он есть.

Семь веков люди хулят и хвалят - судят Данте; но, может быть, и он их судит судом более для них страшным, чем их - для него.

В том, что итальянцы хорошо называют "судьбою" Данте, fortuna, - громкая слава чередуется с глухим забвением. В XVI веке появляется лишь в трех изданиях "Видение Данте", "Visione di Dante", потому что самое имя "Комедии" забыто. "Слава его будет расти тем больше, чем меньше его читают", - злорадствует Вольтер в XVIII веке. "Может быть, во всей Италии не найдется сейчас больше тридцати человек, действительно читавших "Божественную комедию"", - жалуется Альфиери в начале XIX века. Если бы теперь оказалось в Италии тридцать миллионов человек, читавших "Комедию", живому Данте вряд ли от этого было бы легче.

О ты, душа… идущая на небо,
Из милости утешь меня, скажи,
Откуда ты идешь и кто ты? - ,

спрашивает одна из теней на Святой Горе Чистилища, и Даете отвечает:

Кто я такой, не стоит говорить:
Еще мое не громко имя в мире.

Имя Данте громко сейчас в мире, но кто он такой, все еще люди не знают, ибо горькая "судьба" его, fortuna, - забвение в славе.

Древние персы и мидяне, чтобы сохранить тела покойников от тления, погружали их в мед. Нечто подобное делают везде, но больше всего в Италии, слишком усердные поклонники Данте. "Наш божественнейший соотечественник" (как будто мало для похвалы кощунства - сравнить человека с Богом, - нужна еще превосходная степень): эта первая капля меда упала на Данте в XVI веке, а в XX он уже весь с головой - в меду похвал. Бедный Данте! Самого горького и живого из всех поэтов люди сделали сладчайшим и мертвейшим из всех. Казни в аду за чужие грехи он, может быть, слишком хорошо умел изобретать; но если был горд и чересчур жаден к тому, что люди называют "славой" (был ли действительно так горд и так жаден к славе, как это кажется, - еще вопрос), то злейшей казни, чем эта за свой собственный грех, не изобрел бы и он.

Те, кто, лет семь, по смерти Данте, хотел вырыть кости его из земли и сжечь за то, что он веровал будто бы не так, как учит Церковь, - лучше знали его и уважали больше, чем те, кто, через семь веков, славят его за истинную поэзию и презирают за ложную веру.

Люди наших дней, счастливые или несчастные, но одинаково, в обоих случаях, самоуверенные, никогда не сходившие и не подымавшиеся по склонам земли, ведущим вниз и вверх, в ад и в рай, не поймут Данте ни в жизни его, ни в творчестве. Им нечего с ним делать так же, как и ему с ними.

В самом деле, что испытал бы среднеобразованный, среднеумный, среднечувствующий человек наших дней, если бы, ничего не зная о славе Данте, вынужден был прочесть 14 000 стихов "Комедии"? В лучшем случае, - то же, что на слишком долгой панихидной службе по официально-дорогом покойнике; в худшем - убийственную, до вывиха челюстей зевающую скуку.

Разве лишь несколько стихов о Франческе да Римини, о Фаринате и Уголино развлекло бы его, удивило, возмутило или озадачило своей необычайностью, несоизмеримостью со всем, что он, средний человек, думает и чувствует. Но это не помешало бы ему согласиться с Вольтером, что поэма эта - "нагромождение варварских нелепостей", или с Ницше, что Данте - "поэтическая гиена в гробах". А тем немногим, кто понял бы все-таки, что Данте велик, это не помешало бы согласиться с Гёте, что "величие Данте отвратительно и часто ужасно".

Судя по тому, что сейчас происходит в мире, главной цели своей - изменить души людей и судьбы мира - Данте не достиг: созерцатель без действия, Колумб без Америки, Лютер без Реформации, Карл Маркс без революции, он и после смерти такой же, как при жизни, вечный изгнанник, нищий, одинокий, отверженный и презренный всеми человек вне закона, трижды приговоренный к смерти: "Многие… презирали не только меня самого, но и все, что я сделал и мог бы еще сделать". Это презрение, быть может, тяготеет на нем, в посмертной славе его, еще убийственнее, чем при жизни, в бесславии.