Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Жозефина жалуется, что "за долгие годы, проведенные ею с Бонапартом, не было у него ни одной минуты искренней". Так ли это? Может быть, он по-своему искренен, но искренность у него иная - иная правда, чем у нее. "Какой он смешной, Бонапарт! II est drôle Bonaparte!" - восклицала она при первом знакомстве с ним. Надо было быть такой мартиникской канарейкой, как Жозефина, чтобы не почувствовать, что он не "смешной", а страшный. Г-жа Ремюза это чувствует и, как ребенок, плачет от страха.
"Комедиант", "лицедей", но не лицемер; вечно играет роль, но не чужую, а свою же собственную: Наполеон, играющий роль Наполеона. В этом смысле он - сама правда, но правда эта так ни на что не похожа, что никто ей не верит. "Тайные склонности мои, в конце концов, естественные, дают мне бесконечные возможности обманывать всех". В этих-то именно "естественных склонностях", он - иного творения тварь, человек иного космического цикла - зона - не 1800 года по Р. X., а 18 000 - до Р. X., или такого же далекого будущего; человек из "Атлантиды" или из "Апокалипсиса". Чтобы все обманывались в нем, ему надо только быть совершенно правдивым, самим собою.
В сущности, он никого не обманывает, - только скрывает себя от всех, чтобы не слишком испугать людей своим "чудесным-чудовищным"; для того и носит маску, покрывает лицо свое, сходя к народу, из Синайского облака.
Никого не обманывает - сам обманут всеми. Кажется, ни один из государей не был так обманут и предан, как он, - министрами, маршалами, женами, любовницами, братьями, сестрами, врагами, друзьями. Как это ни странно сказать, он простодушен, бесхитростен; даже слишком правдив, обнажен до цинизма, например, в убийстве герцога Энгиенского или в "грязной истории" с испанским королем. Простодушно, бесхитростно отдается сначала "лукавому византийцу", Александру I, потом тестю своему, австрийскому императору, и, наконец, англичанам. Только на Св. Елене опомнился: "Дорого я заплатил за мое романтическое и рыцарское мнение о вас - англичанах".
"Эти люди не хотят со мной разговаривать, - жалуется Коленкуру во время Шатильонского конгресса 1814 года. - Роли наши переменились… Они забыли, как я поступил с ними в Тильзите… Великодушие мое оказалось просто глупостью… Школьник был бы хитрее моего". Может быть, оттого и погиб, что был слишком правдив.
Гибкостью спинного хребта, искусством "изменять маневр, changer de manoeuvre", которым обладают в таком совершенстве Талейран и Фуше, эти две беспозвоночные гадины, - он не обладает вовсе. "Мужества нельзя подделать: это добродетель без лицемерия". А ведь это и есть его добродетель, по преимуществу, - "Pietra-Santa", "Святой Камень", - хребет несгибаемый.
"Мы можем понять друг друга", - пишет император Павел 1 Бонапарту Консулу. Могут друг друга понять, потому что оба - "романтики", "рыцари" и, как это тоже ни странно сказать, "Дон-Кихоты".
"Наполеону, в высшей степени, свойственно было чувство военной чести, военного братства… Этот хитрый политик был всегда рыцарь без упрека", - говорит Вандаль, один из немногих справедливых судей Наполеона.
Как это непохоже на тэновского "кондотьера" - Il principe Макиавелли - "помесь льва и лисицы"! Нет, помесь льва и дракона: львиная сила на крылах мечты.
Все для него призрачно, но это не значит, что все - "покров Майи" над абсолютным ничтожеством. Наполеон, так же как, Гете - величайшая противоположность буддийской мудрости - воли к небытию и к безличности. Оба - вечное "да" против вечного "нет".
Alles Vergängliche
Ist nur ein Gleichniss.
Все преходящее
Есть только символ,-
высказывает Гете, что Наполеон чувствует: временное - символ вечного. Спящему снится то, что было с ним наяву, а живущему во времени - то, что было и будет с ним в вечности. "Мир как представление" исчезает; остается "мир как воля". Волю эту отрицают Шопенгауэр и Будда; Наполеон и Гете утверждают.
Облака, сновидения, призраки, а под ними - Св. Елена, Святая Скала, Pietra-Santa - вечный гранит. Явное, дневное имя его - мужество; тайное, ночное - Рок.
РОК
"Всю мою жизнь я жертвовал всем - спокойствием, выгодой, счастьем - моей судьбе". Вот лицо Наполеона без маски - бесконечная правда его, бесконечная искренность. Когда он говорит: "судьба", он дает нам ключ к запертой двери - к тайной; но слишком тяжел для нас этот ключ! Дверь остается запертой. Наполеон - "неизвестным".
Что такое судьба? Случай, управляющий миром, le hasard qui gouverne le monde, как ему самому иногда кажется; случай - слепой дьявол, и Наполеон, владыка мира, - только раб этого дьявола. Или что-то высшее, зрячее, согласное с волей героя. Может быть, он сам никогда об этом не думал; но, кажется, думал всегда около этого; кажется, все его мысли уходили в эту глубину, где загадана людям загадка Судьбы. Прямо в лицо Сфинкса никогда не заглядывал, но чувствовал всегда, что Сфинкс смотрит ему прямо в лицо, и знал, что, если не разгадает загадки, чудовище пожрет его. Лицо Эдипа перед Сфинксом задумчиво, и лицо Наполеона тоже. Кажется, главное в этом лице, что отличает его от всех других человеческих лиц, - эта бесконечная задумчивость. Чем больше вглядываешься в него, тем больше кажется, что он задумался не только о себе, но и о всех нас, обо всем "христианском" человечестве, которое в своем великом отступлении не захотело Кроткого Ига и подпало железному игу Судьбы.
В ночь перед Иенским сражением император вышел один на аванпостную линию, чтобы осмотреть дорогу, прорубаемую в Ландграфенбергских скалах, для подвоза артиллерии. Ночь была темная; в десяти шагах не видно. Когда он подходил к цепи часовых, один из них, услышав шаги, окликнул: "Кто идет?" - и взял на прицел. Наполеон так глубоко задумался о чем-то, что не слышал оклика и продолжал идти. Часовой выстрелил. Пуля просвистела мимо ушей императора. Он упал ничком наземь, и хорошо сделал; множество пуль пронеслось над его головой: вся цепь часовых дала по нему залп. Благополучно выдержав этот первый огонь, он встал, подошел к ближайшему посту и назвал себя.
Падает лицом на землю, как будто поклоняется, владыка мира, какому-то Владыке большему. Кому же именно - темному дьяволу, случаю, или лучезарной "звезде" своей, ночному солнцу - Року? Может быть, за минуту перед тем, так глубоко задумался вовсе не об этом, а все же около этого, к этому близко, на один волосок, как был тогда на волосок от смерти.
За несколько дней до отреченья и попытки самоубийства в Фонтенбло он был погружен в такую задумчивость, что, "когда входили в комнату им же самим вызванные лица, - не замечал их присутствия; смотрел на них и как будто не видел, более получаса проходило иногда, прежде чем он с ними заговаривал; очнувшись с трудом от своего оцепенения, спрашивал их о чем-нибудь и как будто не слышал ответа". Ничто не могло нарушить эту "как бы летаргическую задумчивость, préoccupation pour ainsi dire léthargique".