Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
При отступлении от Москвы, узнав о заговоре полоумного генерала Малэ для низвержения династии, воскликнул: "Так вот как прочна моя власть! Одного человека, беглого арестанта, довольно, чтобы ее поколебать. Значит, корона чуть держится на голове моей, если дерзкое покушение трех авантюристов в самой столице может ее потрясти". Да, на голове его корона - как сусальная корона кукольного императора, и власть его прочна, как сон.
А за несколько месяцев перед тем, глядя с Поклонной горы на распростертую у ног его Москву, он утешается, после страшных бед, перед страшными бедами, этим волшебным зрелищем - театральной декорацией. "Рукоплескания всех народов, казалось, приветствовали нас". Древние Фивы - Москва, вот какие дали пространства и времени захватывает этот исполинский сон. Но вдруг все улетает, рассеивается, как марево, как мимолетящее облако, от одного тихого веяния - вести: "Москва пуста!" Пуста, как сон пустой. И декорация меняется: "Москва исчезает, как призрак, в клубах дыма и пламени". "Это было самое величественное и ужасное зрелище, какое я видел в моей жизни", - вспоминает он на Св. Елене. Там же, на развалинах обгорелой Москвы, он устраивает Французский театр - зрелище в зрелище, сон во сне. Это уже вторая степень "мира как представления": не число, а логарифм числа.
"Генерал Бонапарт видел воображаемую Испанию, воображаемую Польшу (Россию) и теперь видит воображаемую Св. Елену", - говорит Гудсон Лоу. Это значит: воля его к жизни, от начала до конца, есть воля к сновидению:
Вся наша жизнь лишь сном окружена,
И сами мы вещественны, как сны,-
эти слова Просперо-Шекспира он понял бы: строить сны свои из вещества мира, а мир свой - из вещества снов.
"Существо реальнейшее" - существо идеальнейшее - два лица его, и как решить, какое из них настоящее?
Это - в великом, это в малом.
"Он любил все, что вызывает мечтательность: Оссиана, полусвет, меланхолическую музыку. Жадно слушал шум ветра, говорил с восторгом о реве волн морских; склонен был верить в привидения и вообще был суеверен. Иногда, вечером, выходя из своего кабинета в салон г-жи Бонапарт, приказывал занавешивать свечи белым газом, и все мы должны были хранить молчание, пока он рассказывал нам истории о привидениях… Или, слушая тихую и медленную музыку, впадал в задумчивость, которой никто из нас не смел нарушить ни одним движением".
Эти занавешенные дымкою свечи льют призрачный свет сновидений, как бы уже предрекают тот солнечный свет сквозь облака - призраки над Св. Еленою.
Однажды импровизует и разыгрывает в лицах фантастическую повесть о двух несчастных любовниках, Терезе и Джулио, где, между прочим, действует таинственное существо, Андрогин-Сибилла, похожее на самого Наполеона или Диониса Оборотня.
"Джулио вонзил кинжал в сердце Терезы", - заключил он рассказ и, подойдя к императрице, сделал вид, что вынимает кинжал из ножен: иллюзия была так сильна, что фрейлины, вскрикнув от испуга, кинулись между ним и Жозефиной. А Бонапарт, как превосходный актер, не смущаясь и не замечая произведенного им впечатления, продолжает рассказ". - "Предаваясь полету воображения, он так увлекался, что все окружающее для него исчезало". Уверяли, будто бы он учился у великого актера, Тальма; но он, "пожалуй, сам мог бы его научить".
"Когда диктует воззвания к армии, похож на итальянского импровизатора или Пифию на треножнике". Значит, и здесь, на полях сражений, лицедействует, сочиняет, как в салоне г-жи Бонапарт - "историю о привидениях", - всемирную историю; и пороховой дым клубится, как дым Пифийской расщелины или облака-призраки Св. Елены.
Маг, вызывающий видения, или, по-нашему, съемщик исполинских фильмов. Великий мастер художественных противоположностей.
Главнокомандующий Египетской армии, генерал Бонапарт, давая охранную грамоту инокам Синайской обители, "из уважения к Моисею и народу израильскому, чья космогония напоминает нам века незапамятной древности", вписывает имя свое в книгу почетных гостей, рядом с именем Авраама. Что это, "комедиантство", "шарлатанство", световая реклама на облаках или апокалипсическое знамение? Может быть, все это вместе; может быть, он искренне чувствует выход свой из времени в вечность, из всемирной истории в космогонию - эсхатологию.
А вот и другие маски все той же "комедии". Мечтает, "на старости лет, объезжать вместе с императрицей, потихоньку, на своих лошадях, как супружеская чета поселян, все закоулки империи, принимая жалобы, исправляя обиды и сея всюду память о своих благодеяниях". Тут, конечно, лев в овечьей шкуре: знает сам, что этого не будет, но, может быть, снилась ему и эта мещанская идиллия; мещанство в нем глубже, чем кажется.
В память знаменитых слов своих на поле сражения Эйлау: "Страшное зрелище! Вот что должно бы внушить государям любовь к миру и омерзение к войне", - заказывает живописцу Гро (Gros) картину этого поля с ним, Наполеоном, стоящим среди убитых и раненых и подымающим к небу глаза, полные слез. Лучше бы не заказывал, не играл "комедии" хоть в этом; но и это еще не значит, что не чувствовал искреннего омерзения к войне.
Перед конвоем австрийских раненых, останавливая свиту и снимая почтительно шляпу, восклицает: "Честь и слава несчастным героям". Этому театральному жесту мог бы позавидовать Тальма, но и это не значит, что в самом жесте не было ничего искреннего.
Бедного русского мальчика, графа Апраксина, попавшего в плен под Аустерлицем и просто, по-детски, плачущего, утешает пустыми словами: "Успокойтесь, молодой человек, и знайте, что нет стыда быть побежденным французами!" Лучше бы не утешал! Но если бы Л. Толстой не в меру возмутился этой "комедией", то, может быть, только потому, что сам иногда участвовал в комедии, более тонкой - так называемой "правдивости".
Зная, что Жозефина бесплодна, и из жалости не желая с ней разводиться, предлагает ей разыграть мнимую беременность, чтобы объявить наследником сына своего от другой женщины. Жозефина соглашается, и дело стало только за тем, что лейб-медик Корвизар отказывает наотрез участвовать в обмане. Тут все удивительно: искренняя жалость к стареющей жене, детская беспомощность обмана, странная в таком реалисте, мечта основать династию на призраке - наследнике-подкидыше и предел "комедиантства", "шарлатанства", которого ничем нельзя оправдать, ни даже объяснить, - разве только этим: если мир - сновидение, "представление" и все в мире обманчиво-призрачно, то что значит лишний обман, к тому же, с доброю целью?