Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Всякое сражение есть как бы игра человека со смертью в чет и нечет; при умножении ставок шансы на выигрыш уменьшаются в геометрической прогрессии, а при сплошном выигрыше, в такой же прогрессии, возрастает сходство того, что мы называем "случаем", с тем, что мы называем "чудом". Чудом кажется неуязвимость Наполеона в боях.
Под грозной броней ты не ведаешь ран:
Незримый хранитель могучему дан.
Только при этом чувстве неуязвимости он мог играть со смертью так, как играл. Маршал Бертье, близко стоявший к нему на самой линии огня, под Эсслингом, долго терпел, но наконец воскликнул: "Если ваше величество не уйдет отсюда, я велю гренадерам увести его насильно!"
В сражении под Арсисом император сам строил гвардию в боевой порядок на участке земли, где непрерывно разрывались снаряды; когда один из них упал перед самым фронтом колонны, люди подались было назад, и, хотя тотчас поправились, Наполеон захотел дать им урок. Шпорами заставил свою лошадь подойти к дымящейся бомбе и остановил ее над нею. Бомба взорвалась, лошадь упала с распоротым брюхом, увлекая за собою всадника; он исчез в пыли и в дыму; но тотчас же встал, невредим, сел на другую лошадь и поскакал к следующим батальонам продолжать диспозицию.
Храбрость так же заразительна, как трусость. Храбрость зажигается о храбрость, как свеча о свечу. Но, чтобы вся армия вспыхнула, как сухой лес в пожаре, от одной "нравственной искры", молнии, решающей участь сражения, надо подготовить людей - высушить лес. Он это и делает; медленной, трудной и долгой работой усиливает восприимчивость солдат к заразе мужества; учит людей умирать.
Чтобы научить их, как следует, надо с ними жить душа в душу. Он так и живет с солдатами, и это ему легко; детское, простое в нем сближает его с простыми людьми: "утаил сие от мудрых и открыл младенцам". "Мудрецы" - "идеологи" Наполеона ненавидят, а простые люди любят. Он для них величайший из людей и Маленький Капрал; поклоняются великому и жалеют "маленького".
"На бивуаках я разговаривал и шутил с простыми солдатами. Я всегда гордился тем, что я человек из простого народа".
На острове Эльба проводит по шести часов в казармах; осматривает койки, пробует суп, хлеб, вино, беседует с нижними чинами как с равными и, по обыкновению, "с начальниками строг, добр с подчиненными".
В самый горький и стыдный день своей жизни, 7 июня 1815 года, когда отрекся от власти - от себя - перед ничтожной Палатой, все забывает, чтобы думать о солдатских сапогах; пишет военному министру, маршалу Даву: "Я с грустью увидел, что отправленные сегодня утром войска имеют только по одной паре сапог, а на складе их множество. Надо им дать по две пары в мешок и одну на ноги".
Каждого солдата узнает, или делает вид, что узнает, в лицо: перед осмотром учит наизусть особые таблички с именами рядовых.
Революционное равенство осуществилось, может быть, только здесь, в наполеоновой армии. "Старые усачи-гренадеры никогда не осмелились бы говорить с последним прапорщиком так, как говорили с императором".
В страшном зное Египетской пустыни, у развалин Пелузы, солдаты уступали ему единственную узкую тень от стены, и он понимает, что "это уступка огромная". Расплачивается с ними в пустыне Сирийской, когда всех лошадей, в том числе и свою, отдает под больных и раненых. Помнит, язычник, христианскую заповедь: "Генерал должен поступать со своими людьми так, как хотел бы, чтобы с ним самим поступали".
Тут, может быть, даже нечто большее, чем революционное равенство, - уже почти религиозное братство.
Возвращаясь с Эльбы и подходя к Греноблю, на одной стоянке, пьет вино из того же ведра и того же стакана, из которых только что пили все его "усачи"-гренадеры. Вместе пьют из одной чаши вино и кровь.
Когда раненный в ногу под Ратисбонном и едва перевязанный император вскакивает снова на лошадь и кидается в бой, люди плачут от умиления. "Кровь есть душа" - это знали древние и все еще знает народ. С кровью "душа начальника переходит в души солдат". Вся армия, от последнего солдата до маршала, - одна душа в одном теле.
Понятно, почему никогда никому солдаты не служили так верно, как Наполеону: "с последней каплей крови, вытекавшей из их жил, они кричали: "Виват император!" Понятно, почему те два гренадера, под Арколем, защитили его телами своими от взрывавшейся бомбы; и генерал Ланн, дважды раненный, снова кинулся в бой, на Аркольском мосту, и получил третью рану, а полковник Мьюрон был убит на груди Бонапарта. Понятно, почему генерал Вандамм готов "пройти сквозь игольное ушко, чтобы броситься в огонь" за императора, а генерал Гопуль, под Ландсбергом, когда Наполеон обнял его и поцеловал перед строем, воскликнул: "Чтобы быть достойным такой чести, я должен умереть за ваше величество!" - и был убит на следующий день, под Эйлау". И полковник Сур, под Женаппом, когда ему ампутировали руку, диктует письмо императору, только что произведшему его в генеральский чин: "Величайшая милость, какую вы могли бы мне оказать, это оставить меня полковником в моем уланском полку, который я надеюсь вести к победе. Я отказываюсь от генеральского чина. Да простит мне великий Наполеон. Чин полковника мне дороже всего". И только что наложили хирургический аппарат на кровавый обрубок руки его, он опять садится на лошадь и пускается в галоп к своему полку. Понятно, почему граф Сегюр, во время хирургической операции, побеждает боль и страх смерти одною мыслью о вожде: "Хорошо умереть, быть достойным его!" А старый солдат, участник Маренго, под Ватерлоо, сидя с раздробленными ногами на дорожной насыпи, повторяет громким и твердым голосом: "Ничего, братцы, вперед, и виват император!"
Но, кажется, всего чудеснее эта зараза мужества в сражении под Эсслингом.
Когда приходит внезапная весть, что сломаны мосты на Дунае, соединяющие французскую армию с ее оперативной базой, островом Лобау, и резервы маршала Даву отрезаны, положение армии, на обширной равнине, без точки опоры, без боевых запасов и резервов, становится таким отчаянным, что на военном совете все маршалы подают голос за сдачу Лобау и отступление на правый берег Дуная. Император выслушивает их терпеливо, но решает не отступать. "Так, так! Так надо сделать!" - восклицает маршал Массена, революционный генерал, внук дубильщика, сын мыловара, бывший контрабандист и лавочник, неисправимый вор, лихоимец, грабитель собственных солдат, спаситель Франции, победитель Суворова, "возлюбленный сын Победы". "Так надо сделать, так, - повторяет он с восторгом, и тусклые глазки этого маленького, худенького человека разгораются чудным огнем. - А! Вот великое сердце, вот гений, достойный нами командовать!" Тогда Наполеон берет его под руку, отводит в сторону и ласково шепчет ему на ухо: "Массена! Ты должен защитить остров и кончить то, что начал с такою славою. Ты один можешь это сделать. Ты это сделаешь!" Да, сделает: душа Наполеона перешла в душу Массена - храбрый зажегся о храброго, как свеча о свечу.
А через несколько часов, когда положение становится еще более отчаянным и приходит последняя, страшная весть, что маршал Ланн смертельно ранен, у Наполеона опускаются руки; в первый раз в жизни он плачет в сражении, как будто теряет все свое мужество; но, только что опомнившись, посылает генерала Монтиона к Массене сказать, чтобы он продержался в Асперне, важнейшем подступе к Лобау, "хотя бы еще только четыре часа". - "Скажите императору, - отвечает Массена, схватив руку Монтиона и сжав ее с такою силою, что следы пальцев долго потом оставались на ней, - скажите императору, что никакая сила в мире не заставит меня уйти отсюда. Я останусь здесь четыре часа - двадцать четыре часа - всегда!" И остался. Защита Асперна была так героична, что неприятель осмелился вступить в развалины его только на следующий день, когда французский арьергард давно уже покинул селение.
"Без меня он ничто, а со мной - моя правая рука", - говорит Наполеон о Мюрате и мог бы сказать о всех своих маршалах: все они члены Вождя.