- Зовут меня Георгием Романовичем. Я военрук из педтехникума. Знаю - раздумываете сейчас, куда пойти после семилетки. Мой совет - в педагоги.
Мы загалдели: подумаешь - в педагоги! Невидаль какая!
- А вы не усмехайтесь! Великое дело - быть педагогом! Не было бы их, кем бы вы стали?
Педагогический техникум открыли в Кыштыме пять или шесть лет назад. Готовил он преподавателей немецкого языка для семилетних школ. У меня с немецким возникли большие нелады, хотя вела этот предмет замечательная учительница, жена врача Сергеева. Она часто сокрушалась, почему я не проявляю прилежания к изучению языка. Можно же будет потом читать в подлинниках произведения Маркса и Гете! Но и мои друзья дружно не проявляли этого прилежания и, как потом убедились, совершенно напрасно. По этой причине мы и не хотели поступать в педагогический техникум. Георгий Романович, видимо, понял наши мысли, потому пояснил:
- Новость, хлопцы, такая: не будем больше преподавателей немецкого языка готовить.
- А кого же?
- Учителей начальных классов. Полная смена профиля.
Это был уже другой разговор. Условились так: пару деньков поразмышляем, посоветуемся с родителями. И кто решится идти в педтехникум, тот явится туда, к Георгию Романовичу Мокрушину.
Когда я рассказал отцу, он сразу ухватился за эту мысль:
- А что, сын, неплохо! Как ты, мать, считаешь?
Она против этого варианта не возражала. Даже бабушка одобрила, когда узнала, что в педтехникуме будут платить стипендию.
- Гляди-ко, - удивилась она. - Ты будешь книжечки почитывать, а тебе за это денежки пойдут?
- Стипендия.
- Не слыхивала. И много?
Я сказал. Бабушка в задумчивости долго качала головой. Может, внук что-то путает? В молодости она и думать об учебе не могла, родители и заикаться об этом не велели: без грамоты прокуликает свой бабий век, пусть лучше в жены готовится. А за учение еще и платить полагалось. Нет уж, лучше с куклами возиться. А тут как-то чудно получается: учись и получай денежки.
Лето пролетело быстро. Первого сентября собрались возле педтехникума. Теперь у него новое название: педагогическое училище. Оно занимало двухэтажное из красного кирпича здание на берегу речушки. До революции здесь размещалась женская гимназия.
Парней среди нас было мало. Полное засилье девушек. Почему-то с некоторых пор учительскую профессию стали считать женской.
Держались обособленными группками. Приехавшие из Тютняр грудились в одном месте, из Уфалея - в другом, из Каслей - в третьем. Да и кыштымцы не были монолитными: держались кучками по школам, из которых пришли.
Из нашей семилетки в педучилище поступило человек двадцать. Парней всего пять. Сначала мы стояли вчетвером - Колька Назаров, Васька Силаев, я и еще один, который вскоре учиться бросил.
К нам присоединились ребята из Тютняр и из других кыштымских школ. Перезнакомились быстро. Последним подошел паренек среднего роста, кряжистый такой, с правильными чертами лица Кто-то потом сказал - у него римский профиль. Он уверенно протянул руку Назарову, поскольку тот стоял ближе и представился:
- Меня зовут Иваном Ивановым. Давайте знакомиться, нас здесь мало.
Было в нем что-то такое, что сразу вызывало симпатию. Ненавязчивая уверенность? Крестьянская обстоятельность? Он как только представился, тут же отодвинулся в сторонку и больше не проронил ни слова.
Нас распределили по группам, их на первом курсе оказалось четыре. Каждая имела свой код по алфавиту - "А", "Б", "В", "Г". Мы попали в группу "А", Иванов и тютнярские парни - в "Б". На две других парней не хватило.
Русский язык и литературу в группе, где учился Иванов, преподавала Маргарита Федоровна Менщикова. Она была роста маленького, а толщины необъятной, как кубышечка. Лицо приветливое, по-матерински доброе, а карие глаза - такие лучистые и теплые.
У нас литературу вела другая учительница. Нашей группе на литераторов не везло все три года. Они менялись часто, мы и запоминать не успевали. Все они были какие-то бесцветные и своей бездарностью сильно смахивали друг на друга.
О Маргарите Федоровне говорили с уважением. Будто она так искусно строит урок, что после звонка на переменку никто не спешит. И уроки у нее какие-то особые, не как у остальных преподавателей.
Однажды, в ясный солнечный день октября, когда тополя сбросили листья, березы еще ярко рдели в осеннем наряде, а рябины пылали закатным пламенем ягод, Маргарита Федоровна повела учеников в городской сад - понаблюдать пору очарования, заприметить самое интересное и любопытное, что присуще только осени. А затем написать на эту тему сочинение. Писали кто как мог, но все увлеченно - равнодушных не было.
В училище три отделения. Второе и третье завершали подготовку учителей немецкого языка, а нас уже должны были выпустить учителями начальных классов. Конечно же, была в училище стенная газета, выпускалась она старшекурсниками.
К очередному номеру не протолкнуться - столько желающих почитать. Я потыкался, потыкался в спины и отошел в сторонку. Ладно, думаю, когда другие насытятся, тогда и посмотрю. В это время от газеты пробился Колька Назаров. Увидев меня, сказал:
- Поэт, понимаешь, появился.
- Кто?
- Да этот… Иван Иванов.
Я специально остался после уроков, чтобы прочитать стихотворение Иванова. Оно мне понравилось - про осень. Запало в душу, потому что сделано было раскованно, что ли, с удивительным светло-грустным настроением. Вот, оказывается, какой "этот Иванов".
В семилетке учился со мной в одном классе Колька Пузанов - отчаянный лодырь и вечный двоечник. Правда, тогда ставили иные оценки: вместо двойки неуд. Значит, неудовлетворительно. Кольку прорабатывали на классных собраниях, вызывали в ученический комитет, приглашали к директору родителей. Ничего не помогало. Кому-то взбрело в голову подсказать классной руководительнице, чтоб она поручила мне написать что-нибудь смешное про лодыря. Отказаться я не посмел. Мучился долго, губы в кровь искусал, но ни одной путной мысли в голову не приходило. С грехом пополам зарифмовал восемь строчек: получилось что-то страховидное. В стенгазете рисовал парень явно способный. К моим беспомощным виршам он сделал на Пузанова едкую карикатуру. Вся школа смеялась до упаду. Колька Пузанов тогда сбежал из школы, а отблеск славы карикатуриста рикошетом попал и на меня.
Этот эпизод я начисто забыл, но кто-то из тех, кто пришел со мной из семилетки, видимо, рассказал Маргарите Федоровне, что я тоже балуюсь стихами. На перемене она подозвала меня к себе и спросила:
- Мне сказали, Миша, что ты пишешь стихи?
Я смутился, покраснел, готов был провалиться сквозь землю. Маргарита Федоровна продолжала:
- В четверг после уроков приходи в первый "Б".
Подгоняемый любопытством, пришел. Увидел Иванова, двух девчонок из их группы и Мишку Зыкова из нашей. Зыков, непоседливый парень, прославился тем, что мучил учителей всякими хитроумными вопросами, вроде: "Скажите, почему я иду именно туда, куда надо, а не в обратную сторону?" или "Сколько верст будет до Луны?" Своими вопросами он ввергал преподавателей в растерянность. Они стали побаиваться Мишку и всячески старались не оставлять времени на вопросы. Был он светловолос и курчав, с синеватыми настырными глазами. У него плохо развились ступни ног, видимо, последствие полиомиелита, и он ходил в ортопедической обуви. Может, потому Мишка был злой, мог улыбаться со зла, а не только с радости. И вот он тоже явился по приглашению Маргариты Федоровны. Заметив меня, махнул рукой:
- Заходь, заходь, не бойся!
А я и не боялся. Сел рядом. Появилась Маргарита Федоровна. Лицо ее излучало теплую улыбку, от которой и нам стало свободно и радостно.
- Пятеро, - сказала она, усаживаясь. - Ну что ж, для начала достаточно. Я вас позвала, чтобы организовать литературно-творческий кружок.
Зыков захлопал в ладоши. Девчонки захихикали, что Иванову не понравилось. Он нахмурился, однако промолчал.
- Для первого раза давайте я вам что-нибудь почитаю, - сказала Маргарита Федоровна и, достав из портфеля небольшую книжку, открыла ее наугад:
Колокольчики мои, цветики степные!
Что глядите на меня, темно-голубые?
Иванов сощурил глаза и подхватил наизусть:
И о чем звените вы в день веселый мая,
Средь некошеной травы головой качая?
- Ну, ну, - вся засветилась Маргарита Федоровна, - продолжай, продолжай, Ваня.
И Ваня продолжал. Вдохновенно, хотя, может быть, чуточку напыщенно. А Маргарита Федоровна, не гася задумчивой улыбки, в такт ритму стиха покачивала головой, словно бы помогая Иванову.
Вскочил Мишка:
- Можно мне?
- Само собой, Миша, - разрешила Маргарита Федоровна.
Домик над рекою,
В окнах огонек,
Светлой полосою
На воду он лег.
В доме не дождутся
С ловли рыбака:
Обещал вернуться
Через два денька.
Декламировал Мишка громогласно. Маргарита Федоровна мягко поправила его:
- Стихи, Миша, кричать нельзя, их надобно читать!
- А Маяковский? - взъерепенился Зыков.
- Во-первых, ты читаешь стихи иного склада, чем у Маяковского. А во-вторых, я глубоко убеждена, что Маяковского надо тоже читать, а не кричать.
В тот первый вечер мы засиделись допоздна. Перед тем, как разойтись, Маргарита Федоровна предложила:
- На следующий раз приносите свое, у кого что есть. Не стесняйтесь, будем учиться.