ТРОПОЮ ГРОМА
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Призванных одновременно со мною из Кыштымского района на срочную службу в Красную Армию набралось сорок человек. Нашу теплушку прицепили к поезду на Челябинск, и застучали колеса. А в ушах еще стоял вокзальный гомон: крики, плач, напутствия провожающих, пиликанье гармошки. В Челябинске в просторном зале пожилой военный произнес речь - напутствие. Затем на сцену поднялся старый большевик с орденом Красного Знамени на лацкане пиджака. Он рассказал, как Красная Армия громила белые банды в гражданскую войну, и призвал нас свято беречь славу отцов и дать сокрушительный отпор врагам, если они посягнут на независимость Родины.
Подали эшелон. Призывники-челябинцы прощались с родными. Играл духовой оркестр. Было грустно.
Ночью эшелон тронулся в путь. Куда? Никто из нас не знал. Миновали Куйбышев, где нас знатно покормили в привокзальной столовой. Промчались мимо Тулы, Смоленска. Дальше был Минск, бывшая пограничная станция Негорелое. Только теперь граница отодвинулась на запад. Замелькали города с мало знакомыми названиями - Барановичи, Слоним, Волковыск…
В Белостоке подали команду приготовиться к выгрузке, но из вагонов не выходить. Ждем. Командиры нервно топчут станционную гальку, переговариваются между собой.
И снова исправно пыхтит паровоз. Всего шестьдесят километров до новой границы. Останавливаемся на станции Шепетово. Это, собственно, разъезд в три колеи, рядом сосновый лес. Жилых построек поблизости не видно. Впрочем, они есть: за кустами спрятался рядок домов. Собираем мешки, чемоданы, сундучки, строимся и плетемся в сосновый лес. Организованности у нас еще нет, да и устали после стольких суток дороги. Мечтаем попасть в казармы-хоромы и на первый случай всласть отоспаться. Забираемся в самую чащу и обнаруживаем убогие землянки. Настроение сразу падает. Ясно, как божий день: жить нам в этих землянках. Везет же людям, которые попали в гарнизоны городов. Там все давным-давно обжито: и казармы, и столовые - и город под боком. А нас привезли в неведомую глушь.
Первым делом повели нас в баню. Но баня - это одно название. Просто большая брезентовая палатка, а в ней чан с горячей водой. Моемся и зубами выбиваем чечетку. Хорошенькое начало! Входим в палатку в своем, гражданском, привычном, а вылетаем оттуда похожие друг на друга - в защитных гимнастерках и галифе. Вместо сапог - ботинки с обмотками. Ботинки приспособили на ногах запросто, а вот с обмотками не знали, что делать. Совали их в карманы. Потом старшина объяснял, как их правильно наматывать. Тоже своего рода искусство.
Наша дивизия - восемьдесят шестая стрелковая имени Президиума Верховного Совета Татарской АССР. Нас зачислили в стрелковый полк, в первый батальон, в саперную роту. Дивизия воевала на Карельском перешейке, побывала в жестоких боях, понесла потери. В ней были Герои Советского Союза, много орденоносцев. Перед нашим прибытием часть старослужащих демобилизовали. Поговорить с ними по душам о войне не пришлось. То, что потом рассказывали с разных трибун, было, конечно, интересно, но без тех подробностей, в которых вся изюминка. Но и эти рассказы нас волновали. Воевала дивизия не когда-то давно, а всего несколько месяцев назад.
Землянки, в которых нас поселили, были сооружены наспех, пропускали воду. А на дворе осень. Дождь лил и лил, как из худого ведра. В землянке сыро и высушиться негде. Спать ложились с содроганием. Солома на нарах отсырела, жиденькие матрасы хоть выжимай. Одеяла днем прятали под нарами, чтоб они не намокали, но тщетно. И там они впитывали влагу, как губки. Ложишься после отбоя в мокреть, закрываешься влажным одеялом, а сверху кладешь шинель. И дрожишь, как цуцик, пока не согреешься. А как согреешься, так и проваливаешься в дремотную бездну - спишь без задних ног. Рано утром подъем, а из сырой теплоты вылезать не хочется. Хоть и сыро, но тепло. А снаружи сыро и холодно. Но вставать надо, никуда тут не денешься. И как тут не вспомнишь маменькин дом, уютную постель, пуховую подушку. Бывало, если чуть прохладно, нагреешь одеяло возле железной печки и сразу укутываешься в него… Но дом далеко…
Поддерживала надежда. Сами строили казарму и столовую. Со стройки не уходили до позднего вечера, забывали про усталость. Командование понимало, что, не устроив быт солдат, не может приступить к боевой подготовке. На строительство были брошены все силы.
Из кыштымской братии составили роту. Народ мастеровой. Мои ровесники на гражданке многому научились, были среди них и плотники, и столяры-краснодеревщики, и кузнецы, и токари, и слесари. Успели в этих профессиях поднатореть. А пилой и топором орудовал каждый. Умели даже распиливать бревна на доски. А какая стройка без досок?
Командир полка, узнав про наших мастеров, специально приехал, чтобы подбодрить и напутствовать: товарищи, на вас смотрит полк, потому что постройка казармы - боевая задача номер один! И кыштымцы старались. На первых порах я тоже орудовал топором - затесывал бревна. Но командир роты, узнав, что я окончил педучилище и успел пообтереться в редакции районной газеты, счел за лучшее поручить мне политическую информацию и выпуск боевых листков.
Казарму построили-таки до морозов, торжественно вселились туда и после сырых землянок почувствовали себя в раю.
После новоселья командование справедливо решило, что времени упущено много и теперь задачей номер один становится обучение воинскому мастерству. Изучали матчасть, учились ползать по-пластунски, ходить строевым шагом, колоть соломенные чучела, стрелять по движущимся мишеням. Словом, проходили полный курс солдатских наук.
Часто нас поднимали по тревоге. Ночью в сонную одурь казармы врывается, как громовой набат:
- Тревога! Тревога!
Тут и мертвый соскочит. Одеваемся на ходу: на сборы даются считанные минуты.
Тревога - это поход на два-три дня. Как детские забавы вспоминались мокрушинские тревоги в педучилище. Здесь бросок километров за сорок, с короткими привалами, когда и отдышаться как следует не успеваешь. Шаг скорый, в темпе. Кое-кто не выдерживал, отставал. Спали в лесу или в поле, в дождь и снег. Одно спасение - костер. Да ведь так просто его и не разжечь, особенно в мокрую погоду и из сырых дров. Но находились специалисты и в этом - в любую погоду и при любых дровах мастерили такие костры, что небу становилось жарко. Спали возле костров и шутили: с одного бока петровки, а с другого - рождество. Прожигали шинели и гимнастерки, латали, если дыры небольшие. Бывало, лишь тришкин кафтан оставался, тогда старшина, поворчав для вида, выдавал другую обмундировку.
И не знали, что такое простуда, никто не заболел. Удивительно! Дома от такой жизни весь осопливел бы, в жар бросило бы, а тут хоть бы что! Очень уставали и не высыпались… Бывало, возвращаешься в казармы, еле ноги передвигаешь. Идешь, идешь, сознание мутится и вдруг отключается. Просыпаешься от того, что тебя за рукав тянет командир взвода. Батюшки, да ты отбился от строя и направился прямехонько в поле. Никто не смеется, у каждого подобное состояние, и командир взвода держится лишь на престиже. Он ведь не меньше, а, может, больше нас ухлопался. Мы в ответе каждый за себя, а он за всех. Ему сдаваться никак нельзя, не то что нам, первогодкам.
После финской кампании боевую подготовку максимально приблизили к условиям войны. Чтобы молодые бойцы понюхали пороха, пообвыкли, ввели боевые стрельбы.
Полк занимает рубеж на склоне обширного бугра. Приказ: окопаться. Земля - суглинок пополам с камнем. И запорошена снежком. Лопаточки маленькие, называют их - малые саперные. Земля неподатливая, времени отведено мало, а опыта никакого. Вгрызаемся в бугор как можем, слушаем советы ветеранов. На ладонях горят мозоли. Худо-бедно, но окопчики сварганили, лежать в них можно. Огляделись. Впереди, через лощину, такой же бугор, на нем установлены мишени для артиллерийской стрельбы. В лощине чернеет в снегу низкорослый кустарник.
Командный пункт расположен на вершине нашего бугра, на правом фланге. По военной терминологии это, конечно, не бугор, а высотка. Команда: занять боевые позиции. Артиллеристы и минометчики бегут к орудиям, что прятались в нашем тылу. Мы втискиваемся в окопчики. Тишина, но вот что-то гулко лопнуло, над головами раздался угрожающий шелест, а на противоположной высотке громыхнул взрыв. Брызнула в стороны серая земля. Ни одна мишень даже не качнулась!
- Мазилы! - весело кричат из окопа.
В воздухе завыло, заскрежетало, и взрывы потрясли кусты в ложбине. Снаряд шелестит, это стало понятным. А что же воет? Оказывается, огонь открыли минометы.
И пошло: за бугром ухало, над головой шелестело и выло, а на том бугре гулко вздрагивала земля, вскидывая черно-огненные фонтаны. Вот они, боевые стрельбы!
В своей роте я чувствовал себя как дома. Земляки! Не со всеми был знаком до призыва, но это неважно. В трудных условиях, в которых мы очутились, перезнакомились быстро. Одно сознание, что прибыли из одного района, уже сплачивало. Великое дело - землячество!
Но появился приказ наркома - всех, кто имеет среднее образование, свести в особую роту. Нас было трое. С Васей Козочкиным мы одно время учились вместе, а Юру Ржаникова знал потому, что отец его, Кирилл Германович, преподавал у нас в училище педагогику.