Обычно делянку нам отводили за Голой сопкой. Лесник указывал березы, которые подлежали рубке, а отец топором делал на стволах затесы - метки. Второй раз лесника звали, когда дрова напилены и сложены в поленницу. Тут уж без поллитровки не обходилось. Дров отец всегда заготавливал чуток больше, чем полагалось по билету. Дальше все зависело от лесника, как он на это посмотрит. У него молоточек с клеймом. Пока лесник не заклеймит дрова до полешка, их вывозить нельзя - оштрафуют. Собственно, не сам штраф страшен, а то, что отбирают дрова. Опрокинут отец с лесником по стопочке, и хозяин леса делается добрее:
- Ноне ты, Павлыч, чё-то разохотился, - это с намеком на лишнюю поленницу.
- Так ведь, Митрич, кто его знает, какая зима выпадет. Старые люди сказывают - шибко лютая обещается быть да вдобавок ранняя.
- Они наплетут, уши-то не развешивай, - отвечает лесник мягко. По голосу улавливается: не перечит. Потом клеймит до последнего полешка, и идут допивать пол-литра.
Не простая работа - заготовка дров. Валили намеченные березы так, чтобы потом удобнее было их разделывать. Подрубишь березу с одной стороны как можно ниже: высокие пеньки оставлять не полагалось. А с другой начинаешь пилить. Сгибаешься в три погибели, дергаешь пилу туда-сюда: бжих-бжих! Поясницу не чувствуешь: онемела. Но вот береза скрипнула, дрогнула и медленно стала клониться к земле. А ты ей помогаешь руками, а лучше - слегой. Ударится зелеными ветвями о землю, и отец скажет:
- Охолонем малость.
Он садится на поваленный ствол, свертывает цигарку. У тебя ломит спину. Во рту как в пустыне: ведро холодной воды выдул бы. Мать приносит чайник ключевой воды, холодной-холодной, и предостерегает:
- Не пей много!
И не выпьешь: зубы ломит. Отец прикурит и спрашивает:
- Поди, украдкой-то потягиваешь? А то закури.
Я краснею. Бывает, конечно, и потягиваю, но редко. Пока не очень пристрастился. Мать сердито вмешивается:
- Чему учишь парня? Хватит нам и одного табакура. И так все стены в избе прокоптил.
Когда повалим меченые березы, обрубаем сучья. Одну подготовим, отец с матерью берутся пилить ее на двухметровые поленья, а я принимаюсь готовить другую. И так несколько дней подряд: и экзамен сдашь, и в лесу наработаешься, да так, что еле доберешься до кровати. Утром с трудом добудятся.
Самое веселое - конец дела. Заклеймит лесник поленницы, вскочит на оседланного меринка, помашет рукой и был таков - растворится в лесу, будто его и не было. Отец завернет пилу в половик, чтоб она не кусалась, когда понесет на плече домой. Мне на долю выпадет топор, а матери - чайник. И шагаем втроем по тропинке, пока не выйдем к Голой сопке, на торную дорогу. Отец размечтается:
- Шибко хорошо учителем-то, а? Может, в Кыштыме оставят? Вот ведь, мать, дела какие - мы с тобой, считай, темные, а он детишек учить станет. Я-то своего учителя всю жизнь помню. Его давно и в живых нет, царство ему небесное, а я вот как сейчас вижу. Что ни говори, мать, а учитель - всему голова. Все начинается с учителя.
- Ему надо еще в армию сходить. Может, учителей не берут, Минь?
- Берут.
- Что ж армия! - говорит отец. - Тот не мужик, кто не тянул солдатскую лямку. Это ничего, пусть послужит. Лишь бы войны не было.
Некоторое время молчим. Отец разохотился к разговору, хочется ему про меня вызнать все. Спрашивает, усмехнувшись:
- Девчонку-то, небось, подглядел?
- И чё ты, отец, мелешь? Школу еще не кончил, а туда же - девчонками голову засорять. Рано еще.
- Вечно вы такие… В его годы я по вечеркам, знашь, как шастал? И кралю подглядел.
Самой главной летней заботой был сенокос. Отец впряг меня основательно в покосные дела после семилетки. Косил я наравне со взрослыми, сгребал сено и помогал отцу метать зароды. Первое время рядок прокашивал нечисто: оставалась трава. Она особенно заметно выделялась, когда сено сгребали в кучу. Трава цеплялась за грабли, и мать говорила:
- Взять бы эту траву да привязать к твоим волосам. Вот знал бы тогда, как надо косить.
Отец посмеивался:
- Ничего, научится.
Недели за две до покоса в нашем дворе закипала бурная жизнь: стругали новые зубья к граблям, подновляли черенки к косам, шили мешки с лямками, чтоб удобно было нести за плечами, точили топоры, заготавливали продукты. Уходили на неделю, а то и на две.
Покос раскинулся на берегу речки Сугомак. Метрах в ста от берега, возле молодых осинок облюбовали место под становище. Отец быстро обкашивал его. Затем вязали шалаш, накрывая сверху травой. И вовнутрь побольше травы клали, чтобы спать было мягче. Застилали ее брезентом. А если дождь, то брезент перекочевывал на крышу шалаша: тогда никакой ливень не страшен. Шалаш окапывали канавками, чтобы вода не затекала.
Косить сподручнее в дождь или по росе. Не в ливень, конечно, а когда падает с неба мелкая пыльца - и не жарко, и не холодно. Такой дождь зовут мукосеем, а еще - грибным. Трава режется мягче, легче, становится податливее. А для гребли подавай жару, иначе сено сгниет.
Метать зарод - искусство. Надо, чтобы до зимы стоял - не упал и не сгорел. Не в огне, ясное дело, а изнутри. Отец до зимы несколько раз наведывался на покос - для проверки. Сунет руку в зарод и сразу узнает, "горит" или нет. Если руке тепло, значит надо переметывать. Каждый зарод обносили изгородью. С первым снегом для сохатых и диких козлов начиналась бескормица, вот и тянулись они к зародам.
Вывозили сено зимой. Летом трудно: речка, болотистая низина, да и дорога ухабистая. Пока везешь, половину воза растеряешь.
Не любил я собирать готовое сено. Под валками - их у нас называли рядами или рядками - прятались змеи. Трава на солнце сушится, вбирая в себя тепло, - вот змеи и забираются туда, греются. Гребешь, а между зубьями черная лента извивается - гадюка. От одного вида дрожь по телу.
Самое лучшее время на покосе - вечер у костра. Мать готовит ужин, отец отбивает косы или чинит грабли. Я лежу на дерюге и жду, когда в золе поспеет картошка. Печеная - одно объедение, не напрасно песню о ней сложили. Тело одолевает истома, шевельнуться лень. Наработаешься за день-то.
Улеглись сумерки, но небо еще светлое. За осинником, за сосновым редколесьем пиликает гармошка. Сначала что-то неразборчивое, а потом - про Ермака. И вот уже в лесной глуши разлилась песня. Отец прислушивается:
- Кажись, Трифоновы веселятся. Ишь как возгугаркивают.
Слово "возгугаркивают" было у отца любимым, употреблялось оно в смысле "здорово поют". Такого слова не найдешь ни в одном словаре. Есть на Урале слово "возгудать", то есть гудеть. Может, отец это слово по-своему переиначил?
Наш покос от покоса тети Анюты отделяли заросли осинника и бугорок. Страдовала она вместе с сыновьями. Петька тоже жил на покосе. Хотя после болезни работник из него был неважный, но по малым заботам незаменим - носил воду, заготовлял сушняк для костра, варил обед. Его братья приходили на покос с женами. Весело у них вечерами. Мы заглядывали иногда к ним, а они к нам. Уж и разговоров-то! И о волчатах, которых Петька обнаружил в траве, и о диких козлах, которых развелось что-то очень много: ночами спать не дают, рявкают беспрестанно. Впервые услышав в детстве это рявканье, я подумал: "Медведь". К отцу поплотнее прижался, а он спрашивает:
- Ты чё дрожишь, Минь?
- Медведя боюсь…
- Дурачок, где ты медведя-то увидел?
- А это - слышь?
- То дикий козел. Он сам нас с тобой боится.
- Козел? - удивился я. - А чего он так сердится?
- Он не сердится, он подругу к себе зовет. Вот ты выйдешь на улицу, подойдешь к бессоновскому дому и кричишь: "Кольша, айда купаться!" Кричишь ведь?
- Аха.
- А козел выйдет на еланку и ревёт: "Эй, Манька, айда сюда, погуляем малость!"
Многое из того, чему я научился во время скитаний по тайге и горам, на рубке дров и покосе, мне потом пригодилось.