Всего за 389 руб. Купить полную версию
* * *
Со следующего дня Наполеон продолжил свои ухаживания, о чем нам известно по его письмам Марии, которые воспроизводятся ниже. Опасаясь, что она не поймет его неразборчивый почерк, он продиктовал эти строчки секретарю и в конце под ними поставил свою подпись:
"Мне очень хочется увидеть вас, Мария, сегодня вечером, в восемь. За вами приедет карета <…> Надеюсь, сегодня вечером я смогу вам сказать, как вы меня вдохновляете, а также о тех досадных помехах, с которыми я столкнулся…
Тысяча поцелуев в губки моей Марии".
Она ответила ему, что приехать не сможет. Ответила мягко, без излишней категоричности, явно не желая обидеть. На другой день от него пришло еще одно письмо:
"Человек, который передаст вам это письмо, сообщит вам о моих чувствах, которые я испытываю к вам, Мария, и привезет мне от вас новые известия <…> Ваше письмецо просто очаровательно, и я с радостью целую ручку, его написавшую, смотревшие на него глазки, которые я безумно люблю, боготворю сердце, которое его продиктовало".
А вот еще одно письмо, несомненно, датированное той же неделей, в котором император уже не сомневается, что их встреча состоится:
"Я наверняка увижу вас сегодня вечером, чтобы тысячу, тысячу раз вам повторить - я люблю вас. Ответит ли ваше сердечко на мою любовь? Целую нежно ваши глазки, хотя они, конечно, такие злюки!"
В этом письме фразу "Я люблю вас" Наполеон почему-то написал по-итальянски. Пока Мария думала над тайным смыслом этого, посыльный доставил ей от императора большой пакет. Заинтригованная, Мария развернула его, тщательно прикрыв двери. Из пакета она вынула футляр, обтянутый красным сафьяном, и запечатанное письмо. В футляре лежал великолепный алмазный букет, поразивший графиню своим блеском. В письме, приложенном к подарку, она прочитала:
"Мария, моя нежная Мария, моя первая мысль - это мысль о вас. Мое первое желание - снова увидеть вас. И вы снова придете ко мне, не правда ли? Если нет, то орел сам прилетит к вам! Я увижу вас на обеде. Возьмите, умоляю, с собой этот букет: пусть он соединит нас таинственными нитями в окружающей нас толпе и будет залогом нашего тайного согласия. Под взглядами присутствующих мы сможем понимать друг друга. Если я положу руку на сердце, это будет значить для вас, что оно всецело занято вами, и в виде ответа прижмите к себе этот букет. О, любите меня, моя очаровательная Мария, и пусть рука ваша никогда не отрывается от этого букета!"
Согласимся, что это письмо весьма нехарактерно для любившего точность и краткость императора. Видно, что в эти слова он вложил всю любовь и страсть, которые он испытывал к молодой графине. Гертруда Кирхейзен по этому поводу не может не выразить свое восхищение:
"Двадцатилетний влюбленный юноша не мог бы написать иначе своей возлюбленной. Войны и битвы не заставили закаленного солдата забыть вечно новый язык любви".
В результате Мария согласилась прийти к императору на обед, но подаренного ей чудесного украшения не надела.
Увидев, что подаренного им украшения нет, император побледнел, а потом подозвал к себе Дюрока и что-то прошептал ему на ухо. Через минуту тот подошел к графине и начал упрекать ее за то, что на ней нет алмазного букета; но она ответила, что никогда не согласится принять подобного подарка, и пусть это будет известно раз и навсегда! А еще она сказала, что только одно могло бы дать удовлетворение ее чувствам обожания и преданности - это надежда на лучшее будущее для ее страны.
- Разве император, - ответил на это Дюрок, - не дал вам этой надежды?
* * *
Весь вечер Мария избегала взгляда Наполеона и не обмолвилась с ним ни единым словом. Когда обед закончился и гости разъехались по домам, ее попросили остаться, а затем проводили в личные покои императора. Когда он появился, его лицо было мрачным, а манеры грубыми.
- Я уж и не надеялся увидеть вас вновь, - сказал он. - Почему вы отказались от моих бриллиантов? Почему вы избегали смотреть на меня за обедом? Ваша холодность обидна, и я не намерен ее больше терпеть.
Она молчала. А он продолжал говорить:
- Вот вам - полька! Вы только укрепляете меня во мнении в отношении вашей нации…
Глубоко взволнованная и страшно смущенная этими словами, она робко спросила:
- О, сир, ради бога, скажите мне, что вы думаете о поляках?
И тогда он сказал, что считает поляков увлекающимися и легкомысленными.
- У вас, Мария, - заявил он, все больше и больше распаляясь, - все делается под влиянием какой-то фантазии, а не строгой системы. Поляков мгновенно охватывает бурный восторг. Их пылкий энтузиазм шумен и порывист, но они не умеют управлять им, не способны сделать так, чтобы он никогда не кончался. Не ваш ли я рисую портрет? Прекрасная полька! Она с риском для жизни протискивается сквозь толпу, чтобы увидеть меня, я позволяю моему сердцу растаять под напором ее страстных искренних слов, и вдруг она исчезает! Сколько же я вас искал, но так и не смог найти, и когда вы, наконец, предстали передо мной, я чувствую в вас лед, в то время как сам я весь пылаю огнем.
После этого он перешел в атаку:
- Послушайте, Мария, знайте же, что ничто на свете не может остановить меня или обескуражить. Слово "нельзя" меня только заводит, и я иду напролом! Я привык видеть, как все с готовностью уступают моим желаниям, а ваше сопротивление меня порабощает, жажда обольщения ударила мне в голову, взволновала мое сердце!
Увидев, что глаза Марии наполняются слезами, он усилил натиск, и постепенно гнев - подлинный или показной - затуманил ему голову:
- Я хочу… Внимательно слушайте меня. Я хочу силой заставить вас любить меня. Мария, это я извлек из забытья название вашей родины. Польская нация существует, как и прежде, только благодаря мне. Я для вас уже сделал много, но могу сделать еще больше!
Потом он вынул из жилетного кармана часы и посмотрел на них.
- Видите, я держу в руках часы? Точно так же, как я разобью их сейчас вдребезги у вас на глазах, я разнесу Польшу, если вы откажете мне. Не забывайте, я все могу разбить. Так же, как эти часы, погибнет Польша, а вместе с ней и все ваши надежды, если вы доведете меня до крайности…
С этими словами он швырнул часы на пол и с яростью раздавил их каблуком.
"Глаза его метали молнии, - писала потом Мария Валевская, - мне казалось, что я вижу страшный сон и тщетно пытаюсь пробудиться. Я хотела встать, но его ужасный взгляд приковал меня к месту, я закрыла глаза и съежилась в углу дивана, на котором сидела. В ушах моих отдавался стук его каблуков, крошащих вдребезги злополучные часы. Вдруг я почувствовала, что поднимаюсь в воздух. "Ну, сейчас я проснусь", - подумала я с облегчением. Но какая-то сила сжала меня так, что я задохнулась".
После этого Мария, не сдержав наплыва чувств, в полуобмороке рухнула на диван.
* * *
Некоторые историки утверждают, что Наполеон овладел Марией в то время, когда та была в обмороке. В частности, Андре Кастело пишет:
"Когда она пришла в себя, то поняла, что обезумевший Наполеон, воспользовавшись ее состоянием, овладел ею".
Ему вторит Фредерик Массон:
"Когда к ней возвращается сознание, она уже не принадлежит себе".
Так ли это было на самом деле? К сожалению, во всей этой странной истории приводит в отчаяние именно то, что ничего нельзя утверждать наверняка.
Как бы то ни было, историк Ален Деко оправдывает Наполеона, ссылаясь на его "недостаточное умение вести себя с женщинами". Он уверен, что Наполеон "имел полное право считать поведение Марии Валевской проявлением кокетства, типичного для славянской женщины, которая бывает то огненной, то холодной".
Доказать, что Наполеон поступил с Марией именно так, как утверждается, невозможно. Никто тогда никаких медицинских экспертиз не делал и даже не думал об этом. Скорее всего, поначалу Мария и сама не очень поняла, что с ней произошло…
Знала ли она, что все этим закончится? Скорее всего, да. Догадалась ли она о том, что все же случилось? Тоже, скорее всего, да, ибо на следующий день она написала мужу:
"Считайте меня отныне умершей, и да сжалится Господь над моей душой…"
Так начался один из самых знаменитых романов не только в истории Франции и Польши, но и в истории всей Европы…