Всего за 389 руб. Купить полную версию
* * *
И вот в половине одиннадцатого вечера у подъезда дома, где жила графиня Валевская, остановилась карета. Это был вездесущий Дюрок.
На Марию быстро надели шляпу с большой вуалью, покрыли плечи плащом и повели, совершенно невменяемую, словно помешанную, к карете. Там ее подтолкнули и заставили сесть. Дюрок поднял подножку и уселся рядом с ней. Потом они долго ехали, не говоря друг другу ни слова, пока карета не остановилась около потайной двери дворца Наполеона. Ее вывели из кареты и повели, поддерживая под руки, к двери, которую кто-то открыл изнутри.
Колени Марии так дрожали, что она не могла идти сама. В результате Дюрок вынужден был почти на руках внести ее по ступеням потайной лестницы. Миновав несколько пустых залов, она столкнулась с НИМ. Дюрок предусмотрительно испарился, как будто его и не было рядом. Час жертвоприношения пробил…
Очутившись с глазу на глаз с Наполеоном, Мария почувствовала такой приступ страха, какого еще не испытывала за всю свою жизнь. Она задрожала всем телом и не решалась даже взглянуть на него.
Наполеон ожидал столь желанную для него женщину в состоянии величайшего возбуждения. Вот что впоследствии писал об этом его верный камердинер Констан:
"Император в ожидании прохаживался большими шагами и выказывал признаки волнения и нетерпения, поминутно спрашивая у меня, который час".
Но даже и теперь, когда она пришла, он не мог считать дело выигранным окончательно. Не надо было быть большим психологом, чтобы понять, что с гостьей творится что-то неладное, а ее душевное состояние ужасно. Наполеон взглянул на нее своим привыкшим повелевать глубоким и проницательным взглядом, а потом максимально возможным нежным голосом поприветствовал ее. В ответ она разрыдалась, будто горькими слезами можно было отсрочить тот шаг, который она решилась совершить.
Почему она плачет? - недоумевал император. Ведь она пришла на это ночное свидание добровольно. Уж не утонченное ли это кокетство? А быть может, комедия, чтобы распалить его еще больше? Но нет, нет, этого не может быть. Она - сама чистота, она не должна уметь столь искусно притворяться.
Наполеон ничего не понимал. В первый раз он находился в подобном положении. Обуревавшие его чувства Фредерик Массон описывает следующим образом:
"Кто она, эта женщина, которая хотя и заставила себя просить, не особенно, впрочем, долго (он не знает, какие средства пущены были в ход), но пришла все же ночью на свидание, а теперь задыхается от рыданий и бьется о дверь? Кто она - развратница и кокетка или наивная простушка? Что это - комедия, которую с ним играют, чтобы заставить его подороже заплатить за то, чего он желает? Но нет, он слышит в криках искренние ноты, видит непроизвольные движения, которые не могут быть заученными, особенно в восемнадцать лет".
Когда они наконец-то оказались в личных покоях Наполеона и она села перед ним в кресло, он уже с трудом сдерживал себя. Но, несмотря на это, император решил дать своей гостье время успокоиться. Как мог он в подобный момент быть грубым? Какое чувство мог он испытывать к этой плачущей молодой женщине, кроме чувства сострадания? Право слово, перед ним было существо совершенно особенное. Графиня Валевская была совершенно не похожа на Элеонору Денюэль и других женщин, которых он знал раньше.
Он встал перед ней на колени и начал покрывать страстными поцелуями ее руки. Это оказалось чересчур трудным испытанием для Марии: она почувствовала, что вся кровь застыла в жилах, в глазах у нее помутилось, но она все же нашла в себе силы вырваться и побежать к дверям. Наполеон перехватил это ее движение и снова усадил в кресло.
Любой другой мужчина, лучше знающий женщин, сумел бы на его месте придумать тысячи уловок, чтобы сгладить тягостное впечатление от всего того, что случилось, и помочь даме обрести равновесие. Но Наполеон был не таков, и в этом была его не вина, а, скорее, беда. Все эти Денюэли, Жоржины и Грассини, податливые и на все готовые, приучили его к простоте и конкретности в отношениях, а тут нужно было проявить нежность, а вот на нее-то Наполеон как раз и не был способен. Как часто он сам себя ловил на том, что даже нежные слова у него говорятся голосом, в котором против его воли прорывается привычный ему повелительный тон. Как часто, избегая слов и образов, способных задеть человека и причинить ему боль, он начинал допрашивать его и подавлять непреодолимой логикой своих вопросов, вырывая обрывки ответов, на которых он тут же базировал свои новые вопросы.
Мария продолжала рыдать, и Наполеон понял, что там, где льются слезы, его логика неуместна. Но как же утешить гостью?
- Я так ждал вашего прихода, мадам, - сказал он.
Банальнее слов невозможно было придумать, но и они дались Наполеону с трудом. Он никак не мог определить, кто же был перед ним. Обыкновенная плутовка? Кокетка? А может быть, просто порядочная и очень застенчивая женщина? Но тут нужно было четко понимать разницу между почтительностью к императору и банальной робостью. Первая заслуживала похвалы, вторая же - просто смешна. Нужно было быстро принимать решение, ибо от него зависела тактика его дальнейшего поведения. В сражениях это давалось ему легко, но тут все обстояло иначе.
- Когда же я буду иметь счастье убедить вас в моем расположении к вам? - с трудом выдавил из себя он.
Никакого ответа.
Человек, привыкший легко покорять сердца доступных женщин, никак не верил, что ему можно противиться.
- Наша встреча - это свидетельство моего к вам расположения, - продолжил он. - И если вы правильно его поймете, у вас не будет оснований опасаться…
Никакого ответа. Одни рыдания, которые уже начали немного раздражать императора.
- Вы, возможно, думаете, что подобное уединение вдвоем предосудительно и ставит в неловкое положение тех, кто на него решился…
Рыдания стихли, но ответа так и не последовало.
- А я, напротив, не вижу в этом ничего предосудительного и горячо мечтал оказаться с вами наедине…
Мария продолжала оставаться в явном смущении, но попробовала ответить:
- Это верно, сир, я немного смущена…
"Ничего себе, немного, - подумал Наполеон. - Да она устроила тут целый потоп!"
Некоторое время они сидели молча. При этом Наполеон неотрывно смотрел на нее и не выпускал ее руку из своих горячих рук. Неожиданно для самого себя он с пониманием отнесся к ее страхам и вдруг стал нежным. Он заговорил о ее любимой Польше и о своих планах вернуть ей независимость. Потом, чтобы хоть как-то разговорить ее, он спросил о графе Валевском:
- Скажите, мадам, почему вы вышли замуж за такого старика?
Мария уже не плакала, но и ответить что-либо адекватное не могла.
- По своей ли воле вы отдались тому, чье имя носите? - стал настаивать Наполеон, понимая, что эта тема имеет шансы получить продолжение. - Не из любви ли к его богатству и знатности?
- Нет, что вы, сир…
- Так кто же заставил вас соединить свою юность, свою едва расцветшую красоту с тем, кого вы бы ни за что не выбрали по собственному побуждению?
- Моя мать и старший брат хотели этого брака…
- Но такая жизнь должна быть жесточайшей мукой! - воскликнул император.
Ища подходящие слова, она попыталась найти убежище в религии:
- Узы, заключенные на земле, можно расторгнуть только на небесах…
И тут он не сдержался и начал смеяться, а она в ответ на эту неуклюжую жестокость снова заплакала, причем еще сильнее, чем раньше. И они, эти слезы, вновь растрогали императора, окончательно лишив его решимости.
И тогда слова сами полились из него. Он стал говорить, что ничего от нее не требует, что хочет, чтобы она просто побыла с ним немного, вот и все. Понимая, что бесчеловечно обольщать эту почти девочку в этот вечер, он стал утверждать, что очень хочет понять ее, что ее душа для него - неведомый плод. Он говорил, что женщина, желающая остаться верной своему нелюбимому мужу, для него - тайна, которую он хочет непременно раскрыть…
Мало-помалу Мария вновь перестала плакать и даже немного разговорилась. И время полетело незаметно в излияниях и уверениях с обеих сторон. Юная графиня еще и еще раз старалась уверить императора, что пришла к нему только потому, что питает полную веру в его обещание вернуть полякам прежнюю свободу.
Наполеон снова встал перед ней на колени и поцеловал ей руки…
На ее счастье, вдруг появился Дюрок. Наполеону предстояло работать всю ночь, и он сам приказал своему обергофмаршалу выполнить роль напоминающего сигнала. Дюрок осторожно постучал в дверь, и это был знак того, что свидание окончено. На сей раз Даная была спасена.
- Как, уже? - удивился Наполеон.
Потом, обратившись к Марии, он сказал:
- Ну что ж, моя сладкая трепетная голубка, осушите свои слезы, идите домой и отдохните. Не бойтесь больше орла, он не применит к вам никакой силы. Придет время, и вы сами полюбите его. А если вы в конце концов его полюбите, он будет для вас всем, понимаете, всем…
При прощании он помог ей завязать плащ, проводил до двери, но там, положив руку на щеколду и грозя не открыть, заставил ее пообещать, что это посещение не будет последним и завтра она придет снова.