Было бы ошибочно думать, что поэтика "марлинизма" исключала появление характеров, условно говоря, печоринского типа. Время от времени они появляются - но на периферии повествования, создавая фон или контрастируя с главным героем. Один из таких "предшественников Печорина" в "Фрегате "Надежда"" (1832) заслуживает особого внимания, так как он составляет целое звено в эстетической системе Марлинского. Это ротмистр Границын, скептик и клеветник, едва не сыгравший фатальную роль в истории взаимоотношений Правина и Веры. Характеристика Границына отчетливо публицистична и кажется прямо заимствованной из ранних критических статей Бестужева. Это "человек без воли", выступающий против пороков "не хуже Саллюстия" и "пляшущий по их дудке", "как Репетилов в "Горе от ума"". Результатом была растраченная в развлечениях молодость и промотанное имение. "От обоих осталось у него пустота в кармане и душе, а на уме - едкий окисел свинцовой истины… За душой у него не схоронится, бывало, ни похвала врагу, ни насмешка приятелю, и часом он беспощадно смеялся над самим собою… Этим исполнял он невольно наклонность нашего времени - разрушать все нелепое и все священное старины: предрассудки и рассуждения, поверья и веру… Люди ныне не потому презирают собратьев, что себя высоко ценят, напротив, потому, что и к самим себе потеряли уважение. Мы достигли до точки замерзания в нравственности: не верим ни одной доблести, не дивимся никакому пороку". Интересно отметить почти текстуальные совпадения с записью Печорина: "Я иногда себя презираю… не оттого ли я презираю и других?.. Я стал неспособен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе" (VI, 313). Автор, однако, не ограничивается недвусмысленной оценкой деятельности Границына, но считает необходимым заключить всю главу о нем воззванием к юношам: бегите от подобных людей и т. д.
Такое внимание к эпизодическому лицу получит объяснение, если мы обратимся к хорошо известному спору декабристов с Пушкиным по поводу "Онегина". Марлинский очерчивает "онегинский тип" и низводит его с пьедестала, т. е. делает то, что, по его мнению, должен был сделать Пушкин. На Онегина указывает и определение Границына как "доброго малого". Вместе с тем Марлинский пытается объяснить его характер, вполне понимая, что имеет дело с явлением общественной психологии.
Душевный склад Границына - удел поколения, "рожденного на границе двух веков". "…Восемнадцатый нас тянет за ноги к земле, а девятнадцатый - за уши кверху, - говорит он. - … На прошлое мы недоумки, в настоящем недоросли, а в будущем недоверки…". Характерно, что Онегин для Марлинского - "ненатуральный отвар XVIII века с байроновщиной". В его статье "О романе Н. Полевого "Клятва при гробе господнем"" XVIII веку посвящен целый пассаж: "Франция XVIII века наводнила нас песнями, гравюрами и книгами, постыдными для человечества, гибельными для юношества выдумками, охлаждающими сердца к доблестям старины, лишающими собственного уважения. Эти-то отвратительные подстрекания убивали в цвету лучшие надежды России, ставя целью бытия животные наслаждения, внушая неверие или, что еще хуже, равнодушие ко всему благородному в человеке, ко всему священному на земле!.."
Литературная практика Марлинского неотступно следует за этими эстетическими декларациями. Граница между "поэтическим" и "прозаическим" обозначается очень отчетливо; при этом (как справедливо отмечал еще Н. Котляревский) "этическое и эстетическое суждение являются… тесно друг с другом связанными". Интересно в связи с этим вспомнить, что В. К. Кюхельбекер "в нравственном отношении" отдавал драме "Маскарад" преимущество перед "Героем нашего времени", потому что в ней "есть по крайней мере страсти".
Замечание Кюхельбекера концентрирует внимание на главном пункте расхождений между литературной позицией Лермонтова и Марлинского. Мелодраматизм в изображении страсти для Марлинского - принципиально важная черта художественного метода. "Страстность" - способность к непосредственному эмоциональному порыву, доходящему до аффекта, - являлась одной из основных характеристик положительного героя и своего рода мерой его "поэтичности". Страсть могла заставить героя нарушить нравственный кодекс - в таком случае она становилась источником трагической вины (ср. "Фрегат "Надежда""). Однако она ни при каких условиях не лишала героя "поэтичности" и прочно обеспечивала ему авторское сочувствие. "Страстность" ставила его в "контраст со светом", "не терпящим в своей среде ничего исключительного". Такое понимание истинного героя вошло как неотделимая часть в поэтику "марлинической школы", подвергшись большей или меньшей вульгаризации, в зависимости от таланта писателя. Непосредственность и эмоциональность противостоят условности и этикету как естественное свойство человеческой природы. Правин ("Фрегат "Надежда"") предался любви, "как дикарь, не связанный никакими отношениями. Океан взлелеял и сохранил его девственное сердце, как многоценную перлу, - и его-то, за милый взгляд, бросил он, подобно Клеопатре, в уксус страсти. Оно должно было распуститься в нем все, все без остатка". Эпитеты "дикий", "дикарь" постоянно фигурируют как условное обозначение "неиспорченной души". В одной из повестей В. Войта "контрастность" героя прямо декларируется в портретной характеристике: "Одетый со всею изысканностью моды, казалось, он только этим платил дань обществу, но во всех его движениях, в его глазах было что-то дикое, тяжелое, не скажу грубое. То был лев, запертый в клетку, поставленную среди людей, и толпа хладнокровно снует подле него, уверенная в железных заклепах. Но у этого льва есть когти, глаза его сверкают лютостию…"
Так как истинный герой сохраняет свой изначальный психический склад, то с годами его чувство не меняется ни в силе, ни в качестве (ср. повесть "Латник", "Отрывок из романа "Вадимов"" ("Свидание"), "Он был убит" и др.). В "Маскараде" Лермонтов еще близок к такому пониманию героя (хотя здесь сила любви Арбенина к Нине прямо пропорциональна глубине его разочарования в обществе). В "Герое нашего времени" устами Печорина высказывается мысль о неизбежной и закономерной эволюции личности: "бешеные порывы" юности сменяются "высшим состоянием самопознания" души, где интеллектуальное начало выступает в качестве контролера над эмоциональным. Заявив, что чувство от этой эволюции только выигрывает в глубине и полноте, Лермонтов занял позицию, полярно противоположную Марлинскому.