Ее контуры проступают в тех "суммарных" статьях, которые Вацуро все-таки написал. Подведение итогов (как лермонтоведения в целом, так и собственной многолетней работы) было осуществлено в трех жанровых версиях: "популярной" (предисловие "Художественная проблематика Лермонтова", 1983), "академической" (глава в 6-м томе "Истории всемирной литературы", 1989) и "словарной" (1994). Статьи эти буквально перенасыщены информацией, но дается она дозированно и подчас суггестивно, скрытыми отсылками к "частным" работам автора, намеками на возможные в будущем "полные" интерпретации. Конспективность здесь не только следствие объемных ограничений (в советских изданиях, как правило жестких), но и конструктивный принцип: читатель должен понимать, что ему рассказано далеко не все и что далеко не все ясно самому исследователю.
Наглядная смысловая близость трех опытов "обобщающего высказывания" о поэте (некоторые их фрагменты повторяются - да иначе и быть не могло) позволяет оценить особую - хочется сказать, музыкальную - точность соответствия каждому из трех жанров, специфическую в каждом случае стратегию общения с потенциальными (опять-таки разными) читательскими аудиториями. Достойно изумления, но филигранное мастерство Вацуро вкупе с его безусловным для компетентных издателей и коллег авторитетом все же не обеспечивали этим работам легкой дороги в типографию. Так, вступительная статья к "Избранным сочинениям", высоко оцененная работавшим над книгой редактором издательства "Художественная литература" С. С. Чулковым и получившая благожелательные отзывы В. Н. Турбина и В. И. Коровина, была подвергнута бестактному и бездоказательному разносу в анонимной внутренней рецензии, пришедшей из Госкомиздата СССР. Аноним ставил В. Э. в вину разом "академизм" и недостаточное внимание к трудам предшественников, небрежение биографией Лермонтова, увлеченность поэтикой и, разумеется, забвение интересов массового читателя. Материалы архива В. Э. (где сохранились письма С. С. Чулкова и рецензии В. Н. Турбина, В. И. Коровина и анонима) свидетельствует: до какого-то момента исследователь вносил в верстку статьи поправки, но затем эту работу прекратил. В итоге статья увидела свет без каких-либо следов авторедактуры и под первоначальным названием "Художественная проблематика Лермонтова", вызвавшим порицания "черного рецензента", хотя в правленном В. Э. экземпляре оно заменено на нейтральное "М. Ю. Лермонтов". Видимо, в данном случае Вацуро по-настоящему разгневался, поставил перед редакцией вопрос ребром - либо статья не идет вовсе, либо идет без исправлений - и одержал победу. Любопытно, что анонимный рецензент по ходу дела замечал: "Мне не первый раз приходится рецензировать предисловия В. Э. Вацуро" - меж тем к 1982 году, когда разыгрывалась эта история, В. Э. был автором всего трех предисловий - двух опубликованных (к двухтомнику "А. С. Пушкин в воспоминаниях современников", 1974, и к миниатюрному изданию "Повестей Белкина", 1981) и одного зарубленного в 1977 году - к "Трем повестям" В. А. Соллогуба. Не менее любопытно, что не только статья "Беллетристика Владимира Соллогуба" пала жертвой "черного рецензента" (переписка по этому поводу В. Э. с редактором книги Т. М. Мугуевым и статья, "исправлять" которую В. Э. твердо отказался, ныне опубликованы: 246–270), но и предисловие к своду мемуарной пушкинианы было подвергнуто "компетентной" критике госкомиздатовского анонима - правда, уже в 1984 году, когда готовилось второе издание двухтомника (написанное В. Э. и подписанное всеми участниками издания письмо в издательство "Художественная литература" опубликовано: 193–197). Вполне вероятно, что три "тайных недоброжелателя" В. Э. - это одно "лицо".
Сложности возникали не только при работе для "массовых изданий". В 1985 году В. Э. пишет Ю. В. Манну (члену редколлегии 6-го тома "Истории всемирной литературы", курирующему его русский раздел): "Не стану сейчас рассказывать Вам, какого труда стоила переделка "Лермонтова" - однако я попытался учесть еще раз все Ваши замечания. Вы увидите, что написана новая (подчеркнуто В. Э. - А. Н.) статья; от прежней в ней осталось очень мало <…>. Если не подойдет и этот вариант, придется считать, что наш альянс на почве Лермонтова не состоялся, - со своей стороны я сделал все, на что был способен. <…> Не дадите ли знать, какова судьба этой новой редакции? Не придется ли печатать ее в Карлсруэ? По крайней мере, для проникновения в духовный мир Лермонтова нужно на собственном опыте испытать, что он чувствовал, создавая приемлемые для печати и сцены редакции "Демона" и "Маскарада"" (209).
В трех обобщающих статьях В. Э. не только подвел итоги - он неявно предложил "генеральный план" чаемой "полной" интерпретации творчества, личности, судьбы и жизни Лермонтова. Оставалось насытить его "материалом" - для В. Э. это значило: описать все лермонтовские сочинения с той же исчерпывающей полнотой, с какой были описаны им "<Штосс>" или "Песня про царя Ивана Васильевича…". Такие прочтения для Вацуро были возможны после детальной реконструкции контекста. Потому так важна была для В. Э. работа с поэзией 1830-х годов, потому так внимателен он к "лермонтовским" нотам у других авторов (например, у В. Г. Теплякова), потому по необходимости лаконичную главу о поэзии 1830-х годов он завершает знаковой кодой: "Что же касается ораторского, декламационного пафоса, принявшего в его (Бенедиктова. - А. Н.) творчестве индивидуальную гиперболическую и риторическую форму, то ему предстояло вновь явиться в поэзии Лермонтова в преображенном качестве целостной поэтической системы". Писать "настоящую" книгу о Лермонтове можно было только параллельно с историей русской поэзии и прозы 1830-х годов.
Очень похоже, что такой сокровенный замысел у В. Э. был, а письмо к Т. Г. Мегрелишвили стало своеобразным (тоже потаенным) памятником этой мечте. Когда исследователь с ней расстался, точно сказать нельзя. Во всяком случае, уже в 1990-х годах он предлагал издать в серии "Литературные памятники" "Демона". Это был смелый и многообещающий ход (решился!) - увы, издание не состоялось, хотя, как явствует из письма к В. Э. ученого секретаря редколлегии "Литературных памятников" И. Г. Птушкиной, заявка была принята.
Почему же В. Э. не стал заниматься этой работой, отказался произнести "полное" слово о главной поэме Лермонтова? Почему во второй половине 1990-х он перестал писать о Лермонтове? Почему письмо малознакомой корреспондентке полнится такой серьезностью, страстью, болью? Только ли в усталости, недугах, грузе обстоятельств и обязательств тут дело? Или в эти последние годы, когда, с одной стороны, исследовательская опытность и человеческая мудрость Вацуро достигли высшей точки, а с другой - возникло острое ощущение близкого конца, с возросшей мощью заработали те душевные механизмы, что и прежде постоянно уводили ученого, рано, уверенно и победительно вступившего на лермонтоведческую стезю, в сторону от занятий "своим" поэтом? Увы, без сомнительных психологических гипотез тут не обойдешься.
Я думаю, что и причудливые изгибы пути Вацуро-лермонтоведа, и его закатное молчание можно понять лишь как следствие того интимного чувства, которое связывало В. Э. с его героем. Он очень любил Лермонтова, а потому и предъявлял как к лермонтоведению в целом, так и к себе лично (в первую очередь - к себе лично) очень высокие требования. Контраргументы понятны. Разве Вацуро не любил Пушкина, Карамзина, Теплякова (или Толстого, Анненского, Ходасевича, о которых не писал вовсе)? Разве бывал снисходителен к халтуре вне лермонтоведения? Разве позволял себе "вольничать" или расслабляться, занимаясь другими писателями? И вообще: какое отношение имеет наука к любви?