Корабли, бегущие по волнам в рассказах А. Грина, бегут неведомо куда и неведомо зачем, но ведь всегда в этом мире добрым и могучим людям найдется, что делать и куда направить парус. Излюбленные герои А. Грина – добрые и немного таинственные капитаны, в душе которых патриархальное благородство соседствует с современной утонченностью чувств и естественным демократизмом. Таков капитан Грэй из рассказа-феерии "Алые паруса" – "тип рыцаря причудливых впечатлений, искателя и чудотворца, то есть человека, взявшего из бесчисленного разнообразия ролей жизни самую опасную и трогательную – роль провидения…" Как раз с этого в рассказах А. Грина начинается чудесное. Когда люди добровольно берут на себя роль доброго провидения по отношению к другим, когда они остро романтически воспринимают мир, тогда самые невероятные сказочные чудеса становится осуществимыми и даже "то, что существует как старинное представление о прекрасном-несбыточном… по существу, так же сбыточно и возможно, как загородная прогулка". Читать и перечитывать "Алые паруса" – одно наслаждение. Нужно так преданно верить в силу любви, в обаяние романтической мечты, так уйти в сказку, чтобы столь неопровержимо, психологически и поэтически изящно поведать о реально сбывшемся в обыкновенной рыбацкой деревне сказочном чуде. Прелестная и причудливая девочка Ассоль, с детства неудержимо поверившая прекрасной басне проходящего сказочника о корабле с алыми парусами, который однажды придет за ней, действительно переживает такой незабвенный день. Эта история говорит о том, как любовь верит в чудо и как человек, любя, посвящает это чудо другому. Прелестны те строки, в которых описывается, как Ассоль стоит на берегу, глядя на вставший в виду алопарусный "Секрет", – "одна среди пустоты знойного песка, растерянная, пристыженная, счастливая, с лицом не менее алым, чем ее чудо, беспомощно протянув руки к высокому кораблю". А когда от корабля отделилась лодка, на которой стоял Грэй, то "тысячи последних смешных страхов одолели Ассоль… она вбежала по пояс в теплое колыхание волн, крича: "Я здесь, я здесь! Это я!" Это не сказка. Это не волшебная история о Золушке и принце. В "Алых парусах" для этого слишком много реального, почти житейского: стоит только напомнить все те страницы, где рассказывается о том, как Грэй вдохновенно организует свое "чудо" – покупку алого шелка в городской лавке и так далее. Это в подлинном смысле слова "феерия" – феерия любви и радости, сбывающаяся для всех, кто так любит. В стране А. Грина человек просто осуществляет все то хорошее, что в реальной действительности часто держится в душе под замком или распыляется в тысячах малозаметных житейских действий и поступков. Рассказы А. Грина говорят о том, как "невыразимо чудесно" любить и владеть сказочным секретом счастья, как хороши "улыбка, веселье, прощанье и – вовремя сказанное чуткое слово".
Собранный в некий волшебный фокус, свет любви и какого-то романтического доброжелательства в рассказах А. Грина радостно воздействует на душу; они, эти рассказы, навевают стремление к добру, изяществу, нежности. "Добрый вечер! Добрый вечер, друзья! – слышим мы голос "Бегущей по волнам" – этой поэтической музы А. Грина. – Не скучно ли на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу…" Поэзия старинных морских сказаний и любовных поверий, романтический колорит "Летучего голландца" и "Принцессы Грезы" соединены на страницах произведений А. Грина с остротой современного мышления, с тем, что дала человечеству психологическая традиция новейшей литературы – от Эдгара По до А. Чехова. Во многих гриновских рассказах поставлен в разных вариациях один и тот психологический опыт – столкновение романтической, полной таинственных симптомов души человека, способного мечтать и томиться, и ограниченности, пошлости людей каждого дня, всем довольных и ко всему притерпевшихся.
Вот тут, в этом старом романтическом конфликте, и усматривали иногда "уход от жизни" в творчестве А. Грина.
В "Избранном" напечатан великолепный рассказ "Возвращенный ад", в котором формула, если можно так сказать, гриновского романтизма, далекого от простого "выдумывания красивых историй", раскрыта полностью и убедительно. Когда журналист Галиен Марк, выздоровев от раны, полученной во время дуэли, встал на ноги новым человеком – уравновешенным и бездумно довольным жизнью, это можно было воспринять как пришедшее наконец избавление от той мучительной жизни, которую вел он до болезни. Тогда он находился непрерывно "в состоянии мучительного философского размышления" и испытывал "нестерпимую насыщенность остротой современных переживаний", державшую его сознание "в тисках"; теперь он был "смешливым субъектом, со скудным диапазоном мысли и ликующими животными стремлениями". Тогда Галиен Марк переживал минуты "неясного беспокойства! вызывавшего острую работу фантазии, тогда он не мог спастись от своей болезни даже в обществе пошляков, так как видел, что и "пошленькое пристегнуто к дьявольскому колесу размышлений"; теперь же он не сомневался, что "все, что видишь, такое и есть" и что "все очень просто". Раньше он писал талантливые статьи, все его "волновало, тревожило, заставляло гореть, спешить", а теперь он – знаменитый Галиен Марк – не испытывает нужды написать более трех страниц, в которых говорится о том, что сначала по снегу прошла дама, потом собака, а затем крупно шагающий мужчина "спутал следы на снегу в одну тропинку своими широкими калошами". И лишь изредка герой, всем довольный и ничем не тревожимый, испытывает мгновенные потрясения, как память о былом: однажды он видит бедняка с глазами, полными бесконечной скорби, и эта скорбь передается ему; другой раз в пошлом кабаке во время непристойно-самодовольного разгула на колени к нему доверчиво вспрыгнула "маленькая, больная и худая, как щепка, серенькая трактирная кошка", и откуда-то взялось в душе его "горькое, необъяснимое отчаяние"; наконец, еще раз, когда Галиен Марк шел ночью по улицам, шел с "сытой душой", он взглянул вверх и увидел там "среди других яркую, торжественно висящую звезду. Что было в ней скорбного? Каким голосом и на чей призыв ответило тонким лучам звезды все мое существо, тронутое глубоким волнением при виде необъятной пустыни мира? Я не знаю… Знакомая причудливая тоска сразила меня". Но для того, чтобы вновь полностью обрести утерянное, вернуться к жизни духовной, к томлениям совести и воображения, ко всему тому "аду", от которого думал спастись Галиен Марк, ему понадобилось пережить большее: от него уходит прелестная, разочарованная Визи, он остается один. И вот тут уже прорывается та плотина полной успокоенности, трезвости и глубокого довольства, которая отгородила героя от жизни, от ее волнений и загадок, и он вновь вместе с возвратившейся к нему любовью "вернулся к старому аду – до конца дней".
В этом рассказе все существо гриновской "мечты" – как утверждения для человека необходимости видеть в жизни больше "того, что есть", отрицания самодовольной трезвости, закупоренной от всех тревожащих, ранящих, заставляющих "мыслить и страдать" впечатлений. В романтике гриновского типа "уюта нет", "покоя нет", она происходит от нестерпимой жажды увидеть мир совершеннее, возвышеннее, и потому душа художника столь болезненно реагирует на все мрачное, скорбное, приниженное, обижающее гуманность. Таким образом, романтика в творчестве А. Грина по существу своему, а не по внешне несбыточным и нездешним проявлениям должна быть воспринята не как "уход от жизни", но как приход к ней со всем очарованием и волнением веры в добро и красоту людей, в расцвет иной жизни на берегах безмятежных морей, где ходят отрадно стройные корабли.
Художественная прелесть прозы А. Грина не может быть оспорена. Конечно, сейчас иногда кажется излишним и наивным своеобразный "дендизм" его стиля, подражательность, изысканность прозаического ритма, старомодная "философичность" некоторых мест в его рассказах (особенно в "Бегущей по волнам"), но тем не менее порою ослепляет его художественная точность и изобразительная сила в совершенно реальных картинах природы, описаниях моря и зарослей, в портретах изображаемых им людей – особенно в необыкновенно очаровательных фигурках девушек, этих Дези, Биче и Визи. Мы видим, мы любим это "прекрасное, нежно-нахмуренное лицо, эти ресницы, длинные, как вечерние тени в воде синих озер, и рот, улыбающийся проникновенно, и нервную живую белизну рук…"