ГЛАВА ВТОРАЯ
Дышать в вагоне было нечем. Кто-то, не выдержав, открывал дверь, и в переполненный вагон врывались белые клубы морозного воздуха, сразу становилось холодно, и тогда раздавалась яростная брань. Дверь закрывали, и снова люди задыхались, кричали, что нечем дышать, и все начиналось сначала.
А поезд, качаясь на стрелках, вздрагивая на стыках рельсов, катился и катился сквозь метельную ночь, вез в Москву взбудораженный революцией пестрый люд: военных и штатских, старых и молодых, городских господ, деревенских мужиков.
Вагон стонал во сне, разговаривал, ругался, надсадно кашлял, грохотали колеса, и металось в фонаре над дверью зыбкое пламя свечи.
Забившись на верхней полке в самый угол под потолком, Дружиловский со страхом думал о том, что ждет его в Москве. Он очень надеялся, что ему поможет Саша Ямщиков - его приятель и однокашник по 4-й московской школе прапорщиков. Саша писал ему недавно, что работает теперь метрдотелем в ресторане "Аврора", звал бросить военную каторгу и перебираться в Москву. "Здесь царит невероятный хаос, - писал он, - если не растеряться, можно иметь все и жить как у Христа за пазухой..."
- Эй там, на галерке! Слезай! - кричал кто-то снизу и дергал его за шинель. Сжавшись от страха, он сделал вид, что только проснулся, и посмотрел вниз.
- Слезай! - кричал ему широкоплечий парень в кожанке и с комиссарским маузером на ремне. - Проверка документов!
Уже светало. Сквозь замороженные окна в вагон лился густой синий свет, лица людей в нем были мертвенно-белыми.
Склонившись к фонарю, который держал проводник вагона, парень в кожанке долго рассматривал временное удостоверение Дружиловского, утверждавшее, что он является преподавателем Гатчинской авиашколы.
- Командировка? - миролюбиво спросил парень, возвращая удостоверение.
- Отпуск... - еле слышно ответил Дружиловский и закрыл рукой рот с усиками.
- Куда едем?
- В Москву, - дрожащими губами ответил он.
- Если пробудешь там более трех дней, заявись в военкомат по месту жительства.
- Слушаюсь... - вытянулся он и крепко сомкнул губы. Еще не верилось, что все сошло благополучно.
Наверх он больше не полез, сел на полу. Никто не обращал на него внимания.
На московском перроне было очень людно, шумно, и он совсем успокоился - кто тебя заметит среди плывущих над толпой мешков, узлов, чемоданов, корзинок. Тех, кто нес их на своих плечах, не было видно, и казалось, что вещи сами двигались к выходу. Все это дымилось на ходу, пахло дублеными шубами, дегтем, карболкой.
Дружиловского вынесло на снежную просторную площадь. Извозчики кричали и гикали, зазывая седоков. На трясучем, громыхающем трамвае он поехал к центру города.
Москва выглядела так же, как в первый год войны, когда он учился здесь в школе прапорщиков. Скрипя по снегу железными подрезами, проносились конные возки с важными пассажирами, по тротуарам текла оживленная толпа, улицы и трамваи заполняли спешившие на работу люди. На стенах домов, на витринах магазинов, на афишных тумбах, столбах, на трамваях и даже на памятниках - всюду были наклеены плакаты и объявления. Они призывали к пролетарской бдительности, разоблачали дурман религии, разъясняли международное положение и снова звали к беспощадной бдительности. У Страстного монастыря он сошел с трамвая и стоял, глядя на знакомую площадь. Начинался безветренный зимний день с легким морозцем и робким солнцем, золотившим белые крыши домов и макушки заиндевевших деревьев.
Он постоял немного, прошел к памятнику Пушкину и сел там на скамейку - Саша писал, что на работу приходит к полудню, надо было как-то убить время. Рядом на скамейках сидели бабушки и няни, ребятишки с визгом бегали вокруг памятника. Рослый бородатый старик в валенках, подшитых кожей, сгребал снег в аккуратные сугробы. По середине площади ходил милиционер в длинной темной шинели. Все это совсем не было похоже на хаос, о котором писал Саша.
На Петровских линиях, где находился ресторан "Аврора", как и до резолюции, вдоль тротуара стояли извозчичьи возки. На облучках дремали извозчики в пышных, припущенных инеем армяках, перехваченных кушаками.
В зале ресторана царил полумрак. Стулья лежали на столах ножками вверх. Кисло пахло табаком и духами.
Сонный гардеробщик провел Дружиловского через зал в каморку без окон, и там он нашел своего приятеля.
- Серик! Здорово! - закричал Саша, бросаясь к нему с распростертыми объятиями. - Вот молодец! Приехал! Садись, Серик, садись, мы сейчас кофейку сообразим, - говорил он ласково и как-то беспокойно, а улыбка на его курносом лице то появлялась, то исчезала...
Дверь открылась, и высокий пожилой мужчина с красивым, но сильно помятым лицом внес на подносе кофейник. Он разлил кофе и, сунув поднос за диванчик, сел к столу, за которым сразу стало тесно. Саша взял Дружиловского за локоть.
- Знакомься, Серик, это Павел Григорьевич, наш буфетчик, - снова ласково и беспокойно заговорил Ямщиков. - Павел Григорьевич кончал Пажеский корпус. К большой жизни был предназначен. К очень большой.
Павел Григорьевич недовольно посмотрел на него из-под припухших век.
- К чему этот некролог?
- Ладно, ладно, не буду, - послушно наклонил голову Ямщиков.
Буфетчик медленно перевел взгляд на Дружиловского.
- Вас, я слышал, зовут Сергей Михайлович? И вы, я слышал, офицер? Это прекрасно. - Он сжал рукой массивный, мягкий подбородок. - Насколько мне известно, вы приехали в Москву попытать счастья. Это прекрасно, время для этого самое подходящее. Где будете проживать?
- Есть далекая родня, но надо ее отыскать.
- Не надо, - сказал Павел Григорьевич. - Пока поживете у меня, места много, вдвоем будет веселее. Двум русским офицерам есть о чем поговорить длинными зимними ночами...
- Мне еще надо работу найти.
- Не торопись, Серик. Работа не волк... - вмешался Ямщиков.
- Пока поработаете здесь, - добавил Павел Григорьевич.
Обычно до полудня Дружиловский спал, а потом вместе с Павлом Григорьевичем через всю Москву они ехали на трамвае в ресторан "Аврора". Там он помогал Ямщикову расставлять стулья, одним пальцем печатал на машинке меню и отчетность по буфету. Потом до вечера было несколько свободных часов, и он болтался по Москве. Не очень веря в посулы Ямщикова и Павла Григорьевича, присматривал себе работу. А вечером снова помогал Саше. Надевал великоватый ему официантский смокинг и делал все, что велел Ямщиков, - улаживал конфликты гостей с официантами, утихомиривал, а то и выдворял подвыпивших скандалистов... Поздней ночью на последнем трамвае они с Павлом Григорьевичем возвращались домой в Сокольники. Никаких офицерских разговоров они не вели - измотанные дорогой и длинным днем в ресторане, сразу ложились спать.
Так прошел месяц. На улице запахло весной. К этому времени Дружиловский уже присмотрел себе чистую работу - его брали администратором в кинематограф. Это было гораздо лучше, чем каждый вечер выслушивать пьяные бредни ресторанных гостей.
Вечером он сказал об этом Саше Ямщикову, но тот встревожился и даже обиделся:
- Не дури, Серик, как раз сегодня мы с Павлом Григорьевичем решили сделать тебе солидное предложение.
Дело оказалось очень выгодным... Какие-то умные люди сумели выкачать спирт из цистерны, стоявшей на товарной станции. Теперь они продавали этот спирт. Ямщиков и Павел Григорьевич собирались его купить, разводить водой и подавать у себя в ресторане вместо водки. Дружиловскому пока поручили произвести своеобразную разведку - купить у жуликов пробный бидончик спирта - и за одно это обещали сумму, которая равнялась его жалованью в летной школе за целый год.
- А если меня с этим бидоном задержат? - спросил он.
- Ну и что? - очень спокойно возразил Павел Григорьевич, рассматривая свои сцепленные на столе руки. - Пришел купить спирта - какая же тут вина? Вы же не знаете, откуда тот спирт.
- А откуда же я узнал, что он там есть?
- На Сухаревке кто-то сказал адрес, а ты случайно услышал... - сказал Ямщиков, он был очень серьезен сегодня. - На сутки неприятностей - это в худшем случае...
Вечером он отправился в Сокольники. Пришлось долго плутать по дачным улочкам, по обледенелым тропинкам - на половине домов не было номеров, и почти нигде не было названий улиц.
Наконец он отыскал нужный дом. Это была приземистая хибара, почти не видная с улицы за кустами. В двух маленьких окнах горел свет - желтые квадраты лежали на осевшем снегу. Занавески на окнах были плотно задернуты.
Дружиловский поднялся на ветхое скрипучее крылечко и постучался в дверь. Ему тотчас открыли.
- Здесь живут Курихины?
- Идите за мной, - ответил из темноты низкий женский голос.
Вытянув вперед руку, Дружиловский пошел на голос. Открылась дверь, и он шагнул через порог в освещенную комнату. Женщина, ничего не говоря, взяла из его рук бидончик и ушла, а он ждал, тревожно выставив вперед худое лицо.
Комнату освещала висевшая под потолком керосиновая лампа-"молния", в углу перед иконами теплилась лампада, в лежанке потрескивали угли, и оттуда тянуло теплом. На подоконнике в клетке, попискивая, прыгала с жердочки на жердочку канарейка. Все тут дышало уютом спокойной, тихой жизни.
Вернувшись, женщина поставила бидончик к ногам Дружиловского, сказала негромко: