Всего за 389 руб. Купить полную версию
С горечью наблюдал Б.Л. хрущевскую "оттепель" и не верил ей, ибо на наших глазах она то опять переходила в угрожающие заморозки, то становилась распутицей, вязкой грязью, липнущей к ногам:
Дороги превратились в кашу.
Я пробираюсь в стороне.
Я с глиной лед, как тесто, квашу.
Плетусь по жидкой размазне.
– Так долго над нами царствовал безумец и убийца, – говорил Б.Л., – а теперь – дурак и свинья; убийца имел какие-то порывы, он что-то интуитивно чувствовал, несмотря на свое отчаянное мракобесие. Теперь нас захватило царство посредственностей…
Иногда Боря, смеясь, даже говорил, что Хрущев надевает воротнички "не на то место".
С одной стороны – эти размышления, с другой – официальная версия самоубийства Фадеева от алкоголизма: вот и вырвался из души экспромт, не став собственно законченным стихотворением, несмотря на "варианты":
Культ личности лишен величья,
Но в силе – культ трескучих фраз,
И культ мещанства и безличья,
Быть может, вырос во сто раз.
(Вариант первой строфы.)Культ личности забросан грязью,
Но на сороковом году
Культ зла и культ однообразья
Еще по-прежнему в ходу.И каждый день приносит тупо,
Так, что и вправду невтерпеж,
Фотографические группы
Одних свиноподобных рож.И видно, также культ мещанства
Еще по-прежнему в чести,
Так что стреляются от пьянства,
Не в силах этого снести.
Он прочитал мне это стихотворение, а потом, подумав, сказал: "Нет, такие стихи писать нельзя. Нельзя давать себе волю. Не должен поэт скатываться к такой публицистике. Дело поэзии – касаться всего и вся лишь исподволь, только тогда она пройдет испытание временем".
Вероятно, поэтому в последние годы Б.Л. были так дороги Тютчев и Фет, несоизмеримо дороже, чем Некрасов и Маяковский.
К параллели Сталин – Хрущев Б. Л. возвращался не раз в осенние дни нобелевской травли. Были моменты, когда травля достигала трагического накала, вся логика событий требовала вмешательства Хрущева. Но этого не произошло. И тогда подсовывались второстепенные чиновники.
И Б.Л. вспоминал, что Сталин-то звонил ему по телефону и говорил с ним по поводу Мандельштама, что поэт – враг Сталина, враг народа, узник, смертник, самоубийца – при всех исходах оставался поэтом; самовластие понимало, что поэзия – это власть.
‹…› В последние годы, когда особенно возросла потребность в простой человеческой доброте, его стали трогать до слез и сантименты Станюковича в случайно увиденной телевизионной постановке "Матрос Чижик", и, особенно, любимые мною строчки из некрасовского "Рыцаря на час":
В эту ночь я хотел бы рыдать
На могиле далекой,
Где лежит моя бедная мать……
Да! Я вижу тебя, Божий дом!
Вижу надписи вдоль по карнизу
И апостола Павла с мечом,
Облаченного в светлую ризу…
– Как они все-таки писали! – "Они" – в данном случае классики. И тут же, прочитав, вернее, просмотрев стихи в "Литгазете": – Смотри, как они здорово научились рифмовать! А вообще пустота, об этом лучше сказать в сводке, при чем тут поэзия? – "Они" – в данном случае современники.
Частенько он бывал, наверное, несправедлив. Так, прочитав несколько строчек из поэмы Твардовского "За далью даль", которую сам же мне принес, он сказал: "Вот все гладко, все на месте, лучше чем у нас, а длинно и непонятно – зачем зарифмовано". Я робко возразила, помню, что Твардовский настоящий поэт и именно с собственным виденьем мира, с собственной темой и почерком. Б.Л. недоверчиво выслушал, перечитал и согласился со мной.
Но главное – он терпеть не мог красивостей. Например, в новых, на мой взгляд, прекрасных стихах Заболоцкого ему не понравились скворцы, распевающие "в самом горле у рощи березовой…". Не потому ли, что увидел отголоски своей образной манеры в чужой интерпретации, вдруг для него зазвучавшей выспренно и даже слащаво.
Еще 10 мая 1952 года Борис Леонидович сделал надпись:
Но последних стихов Анны Андреевны он не любил, вернее – просто с трудом читал. Очевидно, раздражала манерность сюжетного построения. Получив от нее машинописную тетрадку с "Поэмой без героя" и с ее автографом, вперед сказал мне вопросительно-утвердительно:
– Прочти. Я просмотрел. Все прекрасно, а вообще – "ти-ти-ти", а что – неизвестно.
Такой отзыв не помешал ему выразить А.А. по поводу этой же поэмы свое восхищение. Может быть, из-за тогдашней травли Ахматовой он относился к ней с особенной нежностью. Но вообще, надо признать – очаровательное лицемерие было в его манере. Не случайно поэтому, что, как пишет Никита Струве в своем очерке "Восемь часов с Анной Ахматовой", Анна Андреевна сказала во время последнего посещения Парижа: "Пастернак – божественный лицемер". Случалось, Б.Л. принимался ахать и восхищаться автором при мне, до этого успев высказать обратное мнение; при этом он лукаво и заговорщицки мне подмигивал.
Я иногда бралась читать Б.Л. вслух стихи, присланные ему на отзыв и в рукописях, и в книжках. И всегда Б.Л. слушал недоверчиво: "Ты меня на голос не бери". Почему-то он всегда любил мой голос, но не верил он не только моему голосу. Помню, ему нравились стихи Андрюши Вознесенского в ту пору, когда он еще не стал известным поэтом, а был для нас просто любимым Андрюшей, завсегдатаем наших собраний, домашним и своим.
Как-то летом пятьдесят седьмого у нас на маленькой терраске Андрюша, бравируя талантливым словесным жонглерством, с характерными для него ассонансами и аллитерациями, читал свое новое тогда стихотворение "Тбилиси". И Б.Л. сказал мне, что хотя и не знает – "что из него выйдет", но, даже делая "скидку на голос", чувствует в Вознесенском тайную связь с лексикой ранней Цветаевой. За эту ли близость к Цветаевой или за то, что Андрюша собственной оригинальностью выделялся из своих современников, но Б.Л. действительно его любил.
А к Евтушенко Б. Л. относился двояко.
– Знаешь, он у них страшно модный, – сказал мне Б.Л., – но я ему не очень верю. Надо присмотреться: не из тех ли он поэтов, кто "рифмуют с Лермонтовым лето, а с Пушкиным гусей и снег".
А я-то за Евтушенко заступилась, ибо считала его своим крестником еще со времен "Нового мира", когда с восторгом узнала в робком мальчике настоящего поэта.
Но вскоре кто-то из грузинских друзей Б.Л. привез ему изданный в Тбилиси сборник "Лук и лира", и здесь были вещи, по мнению Б.Л., настоящие. Евтушенко был поражен, когда Б.Л., случайно встретившись с ним на концерте С. Нейгауза, прочитал ему удачное четверостишие наизусть:
Мне мало всех щедростей мира,
Мне мало и ночи и дня.
Меня ненасытность вскормила,
И жажда вспоила меня.
И сказал, что ему понравилось сравнение огней Тбилиси с разноцветными крапинками на форели.
На моей памяти Б.Л. искренне отмечал тогдашнего студента института им. Горького, Ириного однокашника, молодого чувашского поэта Геннадия Лисина (Айги). Он разбирался в его подстрочниках (правда, тоже с голоса Лисина), предпочитал их рифмованным стихам. Б.Л. видел в них так им ценимые собственное поэтическое восприятие и острый глаз поэта.
Юра Панкратов и покойный теперь Ваня Харабаров, Ирины приятели-студенты, были ближе других Борису Леонидовичу не столько в литературном, сколько в человеческом плане. Они, активно входя в созданную Ирой "тимуровскую команду", скрасили тяжелые дни Нобелевской премии. ‹…›
"Мальчики и девочки"
Я не хочу писать историю создания романа. А если бы и хотела, то не смогла бы. Записи мои отобраны при аресте; более четырех лет я была в лагере.
Когда в пятьдесят третьем я вернулась из лагеря, "Доктор Живаго" был почти закончен.
Впервые о романе я услышала от Б.Л. в самом начале нашего знакомства. "Вы знаете, – сказал он мне, провожая меня как-то из редакции "Нового мира", – у меня появилась прекрасная мысль, правда, может быть, она мне только одному кажется прекрасной. Давайте я повезу вас к одной своей знакомой пианистке. Она будет играть на рояле, а я обещал прочитать там немного из новой прозы. Это не будет роман – так, как принято понимать этот жанр! Я буду перелистывать года, десятилетия и останавливаться, может быть, на незначительном. Пожалуй, я назову эту новую вещь "Мальчики и девочки" или "Картины полувекового обихода". Мне кажется, что вы впишете туда страницу! Давайте обязательно поедем!"
Так мы поехали к Марии Вениаминовне Юдиной, прямо в рождественскую метель блуждали среди снежных сугробов на чьей-то чужой машине. Кроме нас племянница Щепкиной-Куперник и еще кто-то. И вот мы в снегу, в лунном, снежном бездорожье, среди одинаковых домиков за "Соколом", и не можем найти нужного дома. У меня все время вертелись строчки: "Не тот этот город, и полночь не та. И ты заблудился, ее вестовой".
Я смотрела на профиль Б.Л.; он сидел рядом с шофером и с улыбкой оборачивался ко мне: "Я не помню номера дома, забыл адрес! Интересно, если мы заблудимся; а они нас там давно уже ждут". И мы действительно заблудились. Б.Л. в своих каких-то несусветно больших валенках часто выскакивал из машины. Тогда-то мы увидели среди домов мигающий огонь канделябра в форме свечи. Это оказалось окно, где нас ждали.
Огонек свечи, промелькнувшей в ночи сквозь метель в незнакомом месте, сыграл символическую роль во всей нашей дальнейшей жизни.