Представьте: у парадного подъезда, под взором камеры и проходящих коллег, седобородый старец с косичкой, в льняных штанах и сорочке, при строгом портфеле, сует тебе в карман пять зеленых бумажек. Дает взятку.
Оказавшись в Москве, он позвонил: хочу купить журналов со статьей обо мне, у вас в редакции есть? Я ответил: есть, приезжайте. Взяв номера, он начал совать в карман деньги, говоря, что я очень, очень помог. Не иначе крупный заказчик прочел статью и нашел его.
Не самая редкая история. Американскую Fast Wrap, упаковывающую нестандартные грузы, завалили предложениями о франшизе из России, после того как Forbes напечатал заметку о них. Дмитрию Осятинскому, производителю настольных игр из Новороссийска, банк не давал кредит. Отчаявшийся Осятинский швырнул банкирам номер с заметкой о себе - те сломались и дали денег.
Короче, я отказывался, а старец настаивал. "У тебя дети есть?" - "Есть". - "Ну вот это им". - "Не надо!" - "Слушай, не обижай меня, это не тебе, это им от меня, просто подарок".
Если честно, он меня раздражал. Бесило несоответствие его ремесла ушлости и апломбу купца, обделывающего дела. Не только когда он предлагал не корчить невинность и взять деньги, но и до того, когда я приехал к нему в степь, и он, потирая руки, показывал свои изделия - такой же древней силы, как черкесское оружие. Трудно представить Асю Еутых, которая вместо высокого, хоть и площадного искусства заклинания коллекционеров начала бы им подмигивать и просить платить наличными, а в чек писать сумму меньшую, чем получила на руки. Не смотрится.
Колея вела на задворки деревни и оттуда сквозь сады в поле. Мы ползли через снежные увалы, и машина раскачивалась от ветра. За стеной косого белого дождя чернели стога.
Подковыляв ближе, мы увидели, что это вовсе не стога. Среди степи, утопая в сугробах, росли колокола. Огромные, метра в четыре, и маленькие, гроздьями - десант, выпавший с небесного корабля в чернозем и увязший в нем.
Они плыли мимо, а впереди из метели проступал завод, где также возвышались припорошенные отливки - эти на деревянных помостьях. Два цеха, печь, где плавят олово и медь, да несколько огромных ям в земле, в которых притаились залепленные глиной колокола. Дон огибал заводик как змей.
"Колокола - дети", - говорил другой литейщик. "Ты производишь их на свет, превращая в нечто осмысленное, отдаешь в жизнь, а потом понимаешь, что отдал себя и что выпущенное тобою - это немного ты. Наверное, так со всеми вещами, которые сделаны руками, - оговорился он. - И вот часть тебя висит на звоннице, вымачивается ливнями, зеленеет от лет, раскачивается". Мастера, чьи колокола сбрасывали безбожники, переживали ампутацию.
Когда на заводе у Дона лили 14-тонный колокол "Андрей Первозванный" для Валаамского монастыря, вся процедура заняла восемь минут. Ровно столько, сколько полтысячи лет назад. Момент, когда требуется чутье - надо ли заканчивать лить, пора ли разбивать форму, - сплющен во мгновение. Остывание, очистка и отделка растягиваются на полтора месяца.
И вот по этой лаборатории, слабо связанной с эпохой, бурлящей за пределами снежной степи, шагает седобородый купец, хозяин заводика, и, шлепая рукою по колоколам, хвастает, кому что запродал.
Его зовут Валерий Анисимов, и он вовсе не старец, ему пятьдесят четыре. Тридцать лет назад, он, инженер-литейщик, поссорился с начальством и уволился с завода тяжелых механических прессов. Прикинувшись инвалидом, получил патент на индивидуальную деятельность - купил фотоаппарат и снимал свадьбы и детсады.
Когда пришла перестройка, сменил фотоаппарат на видеокамеру. Теперь он окучивал заводы и колхозы, изготавливая фильмы - перед всенародной катастрофой председатели еще могли позволить себе портрет с коровами.
Когда праздновали тысячелетие крещения Руси, в Анисимове проснулся литейщик. Пред ним простирался рынок, который мог занять тот, кто первым восстановит забытое ремесло. Колокола не лил никто, а храмы открывались.
Анисимов обложился дореволюционными книгами, экспериментировал с формами, толщиной стенок, пропорциями олова и меди и наконец отлил на заводе горно-обогатительного оборудования несколько колоколов. О том, как они звучали, вспоминать не захотел. Сказал только, что научился лить как следует десять лет спустя.
В те времена понятия "маркетинг" в России не существовало. Весть о производителе церковной утвари можно было донести до священников и старост двумя способами. Анисимов воспользовался обоими.
Первый - собрания священников у архиепископа. Батюшки спрашивали друг друга: один мой прихожанин - сюда подставлялось "кооператор", "серьезный человек в администрации" - хочет подарить колокола. Где их заказать? Мне сделала фирма с названием "Вера", ничего вроде, звучат только странно. Всяко лучше, чем безъязыкая звонница! Верно, коллега, держите телефон. И Анисимов тут как тут, привезет, повесит.
Второй - прямые продажи. Анисимов отлил колокол с гравировкой, гласившей, что тот создан по благословению митрополита Воронежского Мефодия. Предъявив колокол владыке, Анисимов попросил настоящего благословения - на труды. Владыка изумился наглости, но обрадовался носителю предпринимательского духа в стране, откуда его, дух, упорно изгоняли, - и благословил.
По Черноземью метался КамАЗ, груженный колоколами с именем митрополита. Водитель тормозил у дома священника, целовал руку, справлялся о приходе, понимающе качал головой. Затем предлагал колокола весом от 7 до 100 килограммов.
Так за два года Анисимов "озвучил" две сотни церквей. После путча он сообразил, что раз идет передел собственности, глупо зависеть от директора завода. И заложил в пойме Дона свои цеха.
Конкуренты не спали. Два Николая - ярославец Шувалов и уральский мастер Пятков - тоже лили. Но у Анисимова уже имелся не только завод, но и бренд. Как они с конкурентами ругаются - песня. (Исполняется по Интернету.)
Пятков, оккупировавший зауральские епархии, утверждает, что у них с Анисимовым "разная звуковая политика": "Читаешь отзывы на старинные колокола: звук приближается, удаляется, переливается, а у нас в России я слышу только "бум-бум" и больше ничего". Пятков старается лить колокола тяжелее анисимовских, дающих ту же ноту - так звук богаче. Впрочем, въедливые звонари измерили звук - оказалось, что бедные тона как раз у Пяткова.
Шувалов чудит: примешивает к глине коровью щетину, конский навоз и квасное сусло. Алхимия способствует гладкости колокола. Анисимов над навозом хохочет, но сам кидает в расплавленную бронзу березовые колья - насыщенная кислородом медь не смешивается с оловом, а береза помогает выжигать кислород.
У "Веры" точно нет соперников в колоколах-благовестниках от 10 тонн весом. Все монументальные заказы берет анисимовский завод. Самая громкая история - с Гарвардской звонницей.
В 1930-х годах большевики продали колокола Даниловского монастыря Гарвардскому университету по цене бронзы. Спустя семьдесят лет миллиардер Вексельберг захотел их вернуть и договорился взамен подарить Гарварду реплики. Поискав, кому поручить их изготовление, остановился на Анисимове.
Жарким летом 2008 года кран снял последние колокола, гарвардцы повесили реплики и начался молебен. После него гости отмечали великое возвращение. Я спросил одного из участников, как вел себя Анисимов. Тот скривился: как на базаре, рассказывал, что он великий литейщик и диссидент, мол, чекисты его прессовали.
Не знаю, что с КГБ, но Анисимов старается выглядеть и разговаривать очень православно. Его бизнес до сих пор держится на том, что зовется personal sales. Это похожие друг на друга, но по-своему талантливые продажи.
Однажды в епархию назначили нового митрополита. На его день ангела в резиденцию повлеклась элита. Казалось, Анисимов должен припасть к руке первым, однако ж никак не являлся.
Подарки следовали, один роскошнее другого. Наконец к владыке приблизился Анисимов, спросил благословения и что-то проговорил. Бомонд повел бровью, так как подарка при "коммерсе" не было. Владыка кивнул, и Анисимов взмахом руки пригласил всех к окну.
Гости припали и увидели, что на площади стоит тягач с блестящим пятитонным колоколом. Гравировка на его боку гласила, что он отлит по благословению митрополита - разумеется, уже нового.
Пока мы шкандыбали через поле в деревню, метель прекратилась. Вечерний свет писал по эмали домики и сады, ивы у Дона. На них с сидящих в снегу колоколов глядели святые.
Анисимов построил родовое гнездо на окраине Воронежа. У него двухэтажный дом. Внизу контора, грамоты, дипломы в рамках и другие регалии. Мы забрались на второй этаж.
Лестница выглядывала из центра комнаты. Окружающее ее пространство было завалено чертежами с профилями колоколов. Листы перемежались грудами фотографий и книгами по литейному и инженерному делу. В углу мерцал экран. Когда Анисимов шевельнул мышью, на нем проступила модель звонницы.
Он не умолкая рассказывал, что хочет лить еще бóльшие колокола. Самый старый из ныне играющих - ростовский "Сысой", 33 тонны. (Царь-колокол - 202 тонны.) Вот такие бы лить. Он метался по комнате и раскапывал редкие чертежи, чтобы показать, как миллиметр изгиба влияет на звук и чем отличаются карильоны от малых колоколов.
Не то чтобы этот человек меня раздражал. Наоборот. Следить за мастером, когда он рассказывает о деле, все равно что слушать херувимский хор.