Хриплый вопль доносился откуда-то из-за кочек, залитых лунным серебром. Но Будильник не успел испугаться, так как вслед за грозным криком появился и сам обладатель страшного голоса. Преградил путнику дорогу и, размахивая руками-ногами, вновь издал вопль:
- У-У-У-УХ-ХА-ХАА!
Будильник ошеломленно уставился на него. Очевидно было, что этот чудак намерен горланить до посинения, лишь бы нагнать на него страху, но… страшно не становилось. Оно и понятно.
Размахивающий конечностями разбойник с большой дороги росточком был от горшка два вершка, да и комплекцией хлюпик хлюпиком. Глаза круглые, как плошки, уши лопухами, ручки-ножки - чисто спичинки, обтянутые кожицей. И вдобавок ко всему весь он с головы до пят был покрыт пожухлыми листьями, словно сперва его макнули в клейстер, а затем вываляли в палой листве. Однако упрямства ему было не занимать, и писклявый голосок без устали надрывался, выводя свое "у-у-ух-ха-хаа".
Будильник смотрел, смотрел, стрелки его вращались по кругу все быстрее, а сам он не смог удержаться от хохота. Даже по коленкам себя, наверное, похлопал бы, будь у будильников колени. "Тик-так, тик-так, тик-так!" - задыхаясь от смеха, твердил он.
Разбойник отчаянно голосил, но, похоже, стал выдыхаться: голосишко у него сел и перешел в какой-то жалобный скрип, как у несмазанного колеса, когда наконец Будильник не выдержал:
- Заткнись!
- У-У-У…
- Я непонятно выражаюсь?
- У-у-у…
- Закачу оплеуху, вытянешься как заячье ухо!
- У-у…
- Получай, сам нарвался! - и Будильник отвесил затрещину - не болезненную, зато звонкую.
Незадачливый разбойник растянулся на земле, пошарил в траве, словно ища опоры, чтобы подняться, и наконец выпрямился… держа за уши зайчишку.
- Надо же… заяц! - он с изумлением взирал на добычу.
Будильник тоже удивился, но постарался скрыть свое удивление.
- Я же тебя предупреждал, - бросил он свысока.
Странный хлюпик отпустил на свободу возмущенно верещавшего зайчишку и тоскливо выкатил свои круглые глаза.
- Может, еще раз попробовать?
- Что именно?
- В первый раз не получилось, потому как ты шлепнулся, а после стрелки свои выправлять принялся, но теперь-то я тебе покажу! - Он подхватился со всех своих тощих, как спички, ног и нырнул за кочку. Затем появился опять и, приняв вид страшнее прежнего, взвыл с новой силой:
- Бер-р-регись, прробил твой последний час! Проглочу тебя со всеми потрохами!
Будильник покатился со смеху, и стрелки его завращались с бешеной скоростью.
- У-у-ух… - повторял разбойник слабеющим голоском и под конец тихонько выдохнул: - Ух…
- Полно тебе ухать без толку! Или хочешь еще одного зайца словить?
- Нет-нет, - пошел на попятную разбойник, - благодарю покорно. - Он пригорюнился и, чуть помолчав, робко произнес: - Не упрямься, ну что тебе стоит хоть капельку испугаться? Вот так: схватись за сердце и вскрикни "ай-ай, какой ужас!"
- С какой стати мне тебя пугаться?
- Что значит - с какой стати? - возмутился хлюпик. - Разуй глаза! Не видишь разве: перед тобой Веник II, чудище кудлатое!
Будильник и без того едва сдерживался, а тут загромыхал со смеху всеми своими железками.
- Чудище? Да еще кудлатое?! Опомнись, приятель, ты голый, как червяк!
- Зачем же сразу червяком обзываться? - бедняга чуть не плакал.
- Не обижайся, это я так… для красного словца.
Веник Второй, он же чудище кудлатое, горестно качал головой.
- Выходит… очень заметно?
- Что заметно?
- Что я безволосый.
- Ты, брат, лысый - лысее некуда, - хихикнул Будильник.
- Поэтому никто меня и не боится, верно? - Веник безнадежно махнул рукой. - Сам знаю, уж мне ли не знать? Ты даже не представляешь, какая это мука мученическая быть чудищем кудлатым, если появился на свет совершенно лысым и лысым останешься до скончания дней! Можешь сколько угодно надо мной смеяться, но…
Будильнику было не до смеха.
- Не понимаю, с чего ты так убиваешься по волосам, коли заведомо известно, что они у тебя не вырастут?
- А что мне еще остается? - всхлипнул Веник II. - От судьбы не уйдешь. Очень грустная история. Если тебе интересно, расскажу. Правда же, тебе интересно? - с надеждой вопросил он.
- Конечно! Хотя веселые истории мне как-то больше по душе, но ты рассказывай, не стесняйся. Глядишь, на сердце полегчает.
Новоявленные приятели расположились на обочине. Веник II с достоинством расправил прилипшие к прутьям листики и прокашлялся, надеясь, что голос у него не сорвется.
- В общем, - начал он рассказ, - отец мой не кто иной, как чудище кудлатое Веник Первый. Ты, конечно, о нем слыхал?
Будильник дал понять, что слыхом не слыхивал, но в утешение заметил:
- Видишь ли, нам, часам, главное - часы, минуты отсчитывать, а остальное как-то без разницы.
- Ага, понятно. Тогда другое дело… Но папаша мой прославился на весь свет, его знают и за тридевять земель и боятся пуще смерти. Стоит ему оскалиться на кого, и из слабака мигом дух вон.
- Ужас какой! - содрогнулся Будильник.
- По этой части он большой дока, папаша мой. Многие пытались научиться у него, выведать секреты, да где им!.. Таких, как мой папаша, днем с огнем не сыщешь. Вот ты представь себе: вздумается ему только на небо взглянуть да зубами щелкнуть, и все пташки с поднебесья враз со страха падают. Каков, а?
Будильник на всякий случай отсел от голого чудища подальше.
- Или сунет он в речку свой волосатый нос…
- Как, и нос у него волосатый?!
- А ты думал! Не только нос - пятки, ладони и те все заросшие. В общем, сунет он нос в воду и как рыкнет: бр-р-рекекеке! Угадай, что после этого делается?
- Да мне нипочем не догадаться.
- Всю рыбу холодный пот прошибает.
- Кошмар, да и только! - Будильник отодвинулся еще дальше.
- Верно говоришь, - горделиво приосанился Веник II. Листья на нем зашуршали, глаза заблестели, уши оттопырились локаторами. - Вот какой у меня замечательный отец!
- Да уж, видать, хороша семейка.
- Ты бы знал, как меня ласкали, холили, нежили в детстве, пока еще надеялись, что я волосьями обрасту! А потом… - он пытался сдержать слезы. - Но потом…
- Что случилось потом?
- Да ничего! Волосы-то не росли. Как же я мучился - врагу не пожелаешь… С утра, бывало, первым делом к зеркалу бросаешься: а ну, как за ночь щетина пробилась или хотя бы пушок какой! Но где там… Ни в понедельник, ни в воскресенье, ни в январе, ни в декабре! Шел год за годом, и отец, который прежде во мне души не чаял, начал стыдиться меня. Когда собирались у нас гости, тоже чудища кудлатые, мне было велено сидеть у себя и никому на глаза не показываться, а то, как говаривал папаша, у него со стыда все космы на роже сгорят! Забьюсь, бывало, под кровать и оплакиваю в потемках свою горькую участь. И наконец… наконец папаша… выгнал меня из дому! Глаза бы мои, говорит, на тебя не глядели! Парень ты уже большой, вот и ступай на все четыре стороны искать себе чести да шерсти!
- И впрямь папаша твой как есть чудовище.
- Вот и я тебе о том толкую.
Будильник придвинулся к незадачливому чудищу.
- Но если он обошелся с тобой так жестоко, почему ты хочешь во что бы то ни стало быть похожим на него?
- А что мне еще остается? - вновь затянул свою тоскливую песню лысый Веник.
- Ну, например… - Будильник растерянно запнулся и вдруг просиял всем циферблатом. - Вот что: отрекись от своего папаши и возьми себе другое имя!
- Ты что? - вскинулся Веник. - Это надо же до такого додуматься! Кто Веником родился, тому по гроб жизни в вениках ходить! Имя, оно, знаешь ли, обязывает.
- Тебе виднее, - уступил Будильник. - Я ведь только помочь хотел.
- Да-да, конечно… спасибо тебе за сочувствие. Знал бы ты, сколько я натерпелся с той поры, как выставили меня за порог да пожелали ни пуха ни пера… - голос его сорвался. - Перья мне без надобности, но ведь даже пуха нету, ни пушинки! - несчастный расплакался и только через какое-то время продолжил свою печальную историю: - Уж я и к знахарям обращался, пользовали меня разными мазями-притираниями, но не выросло от них ничегошеньки, только прыщами весь покрылся. Потом ванны сидячие принимал: соленые, сладкие, лимонные, такие, сякие… В пещеры залезал - ну как подземный воздух поможет, в горы высокие взбирался - к солнцу поближе. Огуречным соком, морковной тюрей натирался, листья сельдерея, паутину прикладывал, талой водой умывался - все без толку! Под конец попытался прикрыть, замаскировать наготу свою убогую. Клочьями мха обклеился - высмеяли: гномик болотный, говорят, с ума спятил. Перьями обвязался, опять нехорош - не иначе, говорят, кукушонок бракованный, на своих двоих расхаживает. Выпросил у овцы шерсти клок, все на смех подняли: смотрите, мол, блоха косматая да здоровущая, переросток какой-то… Теперь брожу как неприкаянный и иной раз чувствую: дело мое - труба, ежели чуда какого не свершится, этак недолго и с катушек долой.
Будильник придвинулся вплотную к убитому горем разбойнику, как до начала грустного повествования.
- Бедный Веник! - прочувственно вздохнул он и вознамерился было погладить лысую макушку, торчащую между оттопыренных ушей, но чудище, мечтавшее стать косматым, сделало предостерегающий жест.