Глава 7
Женские штучки
- Что-то мне, Бабака, не нравится ваш нос, - волнуется мама.
- А мне очень даже нравится, - вступаюсь я за Бабаку. - Ничего себе нос - подобающего размера, опять-таки вытянут в меру.
- Но он сухой! - горячится мама. - И в корочках, как пустыня Каракумы! У вас какая, Бабака, температура?
- Я животное теплокровное, - говорит Бабака. - У меня, - говорит, - температура комфорта - сто градусов по Фаренгейту. - А у самой взгляд скучный-прескучный. И хвост на полу, как оторванный.
- А вы не заболели ли? - спрашивает мама и делает фиолетовое лицо. Мама - холерик, у неё по лицу в ужасных ситуациях грозовые тучи туда-сюда шуруют. - Степан, она не заболела ли?
Папа откладывает в сторону паяльную лампу. Папа снимает брезентовые рукавицы и защитный шлем из эластичного трикотажа. Папа уродился левшой, и вот уже четвёртые сутки он подковывает блоху. Папа ощупывает Бабакин нос.
- Сухой! - спустя мгновение восклицает он. - И пульс не простукивается…
Меня прямо как молнией пронзает! Я подозрительно присматриваюсь к своему отцу. Дипломированный медик, клятву Гиппократа давал когда-то, а не знает, что пульс бывает только в запястьях или висках. В пятках, на худой конец, но это если ногу отсидишь.
- …дряблость щёк, вялость подбородка, пониженный тонус шерсти, ну-ка-с, ну-ка-с… А давление артериальное не пошаливает? За ушами не ломит? Лапы не познабливает?
- Не-е-ет! - пронзительно вскрикивает Бабака. - Вот только тут тошно, - и бьёт себя лапой в грудь. - С души воротит!
- А ну, покажите язык! - командует папа. Бабака высовывает наружу язык, и мы ужасаемся. Язык - чёрный, как тысяча чертей! В зелёную крапинку!
- Вы чего? - удивляется смертельно больная. - Ах, это! Это я нашла взрывающиеся карамельки у Костика в портфеле. Вкусные такие, ням-ням. Докажи же!
В подтверждение Бабакиных слов я с радостью показываю родителям свой цвета спелого кукурузного початка язык. После конфет он с трудом помещается во рту, но мне хоть бы хны.
- Безобразие, - говорит папа. - О чём они только думают на своих карамельных заводах? Вот мы с братишкой, помню, в детстве пойдём в сосняк, нацедим смолы с дубов, нажуем, в шарики скатаем и в "Дары природы" несём по пятаку за штуку. Натурпродукт! А ещё, бывало, под Новый год нажарит мама на маргарине сухариков, сверху сахарином фить-фить - сидишь на печке, грызёшь, пальцы об кошку вытираешь! И дёшево, и сердито.
А мама ему:
- То-то, я гляжу, лицо у тебя как у грызуна - мышиное какое-то, серенькое. Всё бы на родной кровиночке экономил!
Но папу не проймёшь иронией. Папа, когда с пациентом один на один, он просто зверь! Хищник в клетке! Хлебом его не корми - дай только поставить диагноз.
- На скарлатину вроде не похоже. Исключаем также дифтерию и псориаз.
Жалко на него смотреть! Весь взмок, руки трясутся. Ну как в таком состоянии человеку подковать блоху? Как, я вас спрашиваю?
- А может, у неё столбняк? - спешу я на выручку папе.
- Или болезнь Боткина? - ужасается мама.
- Не Боткина, а Альцгеймера!
- Не Альцгеймера, а Пржевальского!
- Не болезнь, а лошадь!
- Всё не то! - взмахивает папа своими большими неуклюжими руками. В эту решительную минуту он похож на павлина. То есть на павиана. - Всё гораздо хуже, - сипло говорит папа.
В прихожей воцаряется тишина. Такая бывает на дне Марианской впадины - лишь безмолвно клацают челюстями донные рыбы да на стене тикают ходики.
- Всё, хуже не бывает. - Отец тяжело опускается на табурет и закуривает "Беломор". Лицо его - не лицо, а глыба. Глыба, без страха и упрёка бороздящая просторы Вселенной. - У Бабаки депрессия.
- Депрессия? - снова ужасаемся мы.
- Вялотекущая, - кивает папа и жилистой загорелой рукой протягивает мне папироску. - Закуривай, брат.
- Вы исцелите меня, доктор Косточкин? - Бабака заглядывает с коврика папе в глаза. - На вас лишь уповаю!
- Ну-ну… - Отец снисходительно похлопывает её по плечу. - Всё обойдётся. Я и не таких вытаскивал с того света.
Мама глядит на него с обожанием:
- Эскулап! Провидец!
- Был у меня один интересный случай в практике, - отец щурится, как леопард, и пускает носом сизый дым. - Приводят однажды ко мне в отделение волосатого мальчика. Я спрашиваю: "На что жалуетесь? Тревожность? Нарушение сна? Координации? Непреодолимая боязнь георгинов и ксероксов?" - "Нет, - говорят. - Наш мальчик не разговаривает. Пять лет от роду, а кроме "агу" и "э-ге-гей" ничего более сказать не умеет".
Пригляделся я тогда внимательнее к мальчонке: лицо шерстяное - глаз не видно, только подбородок гладко выбрит, как у Ватсона, и чёлка на прямой пробор. Ладошки ему пощупал - тёплые, коричневые. Пальцы - длинные, музыкальные. Две октавы возьмёт, не почешется. Коленный рефлекс тоже в полном порядке. Вроде бы обычный мальчик-нелюдим. "Может, - спрашиваю, - соль в том, что вы общаетесь на разных языках? Может, налицо социальный конфликт отцов и детей? Как часто вы своего мальчика поколачиваете?"
"По вторникам, средам и пятницам, - отвечают, - и единственно для профилактики. Знаете, доктор, он ведь нам не родной, а приёмный. Мы ведь его из интерната взяли себе на беду. Может, доктор, у него ГЕНЫ? Если, доктор, у него ГЕНЫ, вы прямо скажите - мы его обратно отнесём. У нас контрактом обговорено". - "С генами, - говорю, - у вашего мальчика всё в порядке. Давайте амбулаторную карту, будем его оформлять в стационар". - "Ура, доктор, ура! - кричат. - Ну, мы пошли?" - "Идите. Но на ночь, - говорю, - регулярно принимайте настойку чертополоха, по тридцать семь капель до еды и после. И крапивой поутру растирайтесь. И упаси вас Бог сидеть на мягком!" - "А как же, доктор?" - "Решительно на гвоздях. Решительно! А в носки на ночь закладывайте сухой цемент - народное средство от потливости. Один раз вспотеете, в другой не захочется", - и отправил их восвояси.
- А что же мальчик? - спрашивает мама.
- Какой мальчик?
- Волосатенький…
- Ах, мальчик! Это не мальчик был.
- А КТО? - в три голоса кричим мы.
- Девочка. - Папа сурово бычкует "Беломор" об ладошку. - Шимпанзе. Её Гадовым в интернате выдали вместо ребёнка. Это ведь известные изуверы Гадовы ко мне приходили, я их сразу узнал. Про них писали в "Вечернем Барнауле", как они ребятёнков третируют. Шимпанзе - звери-стоики, но Гадовы и ту ухайдакали, я её полгода лечил капельницами.
- У меня в классе тоже есть Гадов, - говорю. - Неприятный мальчик, хомячками попахивает.
- Это их троюродный племянник, наверное, - говорит папа. - Обходи его стороной.
- Ох, - вздыхает вдруг Бабака, - судьба ты моя, судьбинушка! - и заламывает передние лапы. - Горемычная я баба, малохольная да невзрачная! Да на что ж я такая на свет уродилася? Ни кожи, ни рожи, ни приличных сапогов!
От неожиданности мы замираем. Бабака - всегда такая уравновешенная, сдержанная, корнями из интеллигенции, а тут…
- Сарафан единственный, любимый, шифоновый - и тот с чужого плеча! Ни румян заморских, ни помад импортных отродясь не видала я! А у иных вона - косметичка вся шанелями забита! Шифоньеры шубами цигейковыми завешаны! Комоды ломятся, антресоли трещат в изобилии! Соболя да шелка, жемчуга да самоцветы - не про меня это всё, бабоньки! Ой, да не про мою честь!
- Не надо, Бабаконька! - истошно кричу я. Ком подкатывает к моему горлу, в глазах щиплет, в носу нарушается проходимость.
С душераздирающими рыданиями я бросаюсь Бабаке в мохнатую грудь лицом.
- Ох, пожалей ты меня, Костюшка, горемычную! Ох, сердобольный ты мальчик, ласковый! - подливает масла в огонь Бабака.
А мне, как говорится, только того и надо.
А я, как говорится, уже в раж вошёл. Рыдаю, захлёбываюсь слюной, руками сучу - и всё мне мало. И всё душа тоскует, требует чего-то!