Вдоль берега, огибая оконечности бухт, идет шоссейная дорога. От города до Острого мыса, на котором стоит высокий маяк. По дороге ходят автобусы и троллейбусы. Владик выскакивал из них на каждой остановке, продирался через заросли дрока, лазил по обрывам и остаткам старинных бастионов. Он проникал через колючую проволоку и заборы на территории канатных мастерских, катерных стоянок и рыбозавода, бродил в узких белых переулках Якорной слободы, где звонко кричали петухи, а над черепичными крышами захлебывались от ветра пестрые деревянные вертушки…
Он спрашивал мальчишек и взрослых: где Синекаменная бухта?
Никто не знал. И про старый пароход никто не слыхал.
"Может, совсем незаметная, маленькая бухточка? – думал Владик. – Поэтому и название никто не помнит… Может, и пароход совсем небольшой, похожий на старую баржу, которых немало на здешних берегах?" И опять он ехал, бежал, продирался, карабкался. Останавливал ребят, рыбаков, матросов, спрашивал…
Не отыскал он Синекаменную бухту. И на троллейбусе номер пять вернулся в город.
Когда Владик сошел на своей остановке (а вернее, измученно вывалился из троллейбусной двери), он сразу увидел маму. И мама сразу увидела Владика. Она схватила его за плечи.
– Где ты был? Ты сведешь меня в гроб! Я обегала весь город…
Но тут она разглядела, какой он исцарапанный, растерзанный и какие у него несчастные, мокрые от слез глаза. И молча быстрым шагом повела его домой. Там она умыла его, уложила в постель, накрыла ему лоб мокрым полотенцем.
– Я же говорила, что ты еще болен! Теперь будешь лежать в кровати несколько дней! Господи, и врача-то из поликлиники в воскресенье не вызвать…
Владик не спорил. Постель была прохладная, полотенце тоже. Колючий жар в голове угас, боль в разбитых ногах приутихла. Усталость уже не ломала кости, а растекалась по телу мягко и спокойно. Владик закрыл глаза. С минуту еще мелькали перед ним ноздреватые камни обрывов, колючки татарника и заросли дрока, белые заборы, чьи-то лица, синие вспышки волн. Потом потемнело все и навалился сон – совершенно глухой и черный.
2
Проснулся Владик, когда за окном было совсем темно. Он услышал, как мама в коридоре говорит Игнатии Львовне:
– Ума не приложу, что делать. Он какой-то шальной стал – то ли от простуды, то ли от чего-то еще. Убегает куда-то, глаза сумасшедшие… Хотела с отцом посоветоваться, а он прислал с матросом записку, что будет ночевать в части: допоздна репетиция, а завтра с утра смотр…
Владик приподнялся в постели. Он четко помнил все, что случилось. Но теперь казалось, что было это давно: и Гошина гибель, и поиски Синекаменной бухты. Может быть, поэтому Владик теперь не чувствовал ни отчаяния, ни беспомощности. Правда, слегка болели ноги, но усталости не было. И Владик четко знал, что делать: ни минуты не ждать, а продолжать поиски парохода, в котором живут гномы.
Как? Очень просто. Разыскать дядю Мишу, капитана "Тавриды". У них в клубе наверняка есть самые подробные морские карты. Уж на таких-то картах обозначена каждая бухточка!
Любой здравомыслящий человек сказал бы Владику, что надо отложить дело до утра. Но Владик не мог ждать. Все равно спать ночью он не будет, а будет мучиться мыслями о Гоше.
Владик понимал, что без хитрости из дому не выбраться. Ладно! Хитрости так хитрости! Чтобы вернуть Гошу, он будет, если надо, притворяться здоровым, когда болеет, и больным, когда здоров. Будет, если придется, прогуливать школу, выпрыгивать из окон, рассказывать небылицы. Пусть! Потом он за все ответит, пожалуйста! А сейчас надо думать не о себе, а о Гоше. Только о Гоше.
Владик вышел в коридор и рассеянно пошел на кухню мимо мамы и соседки.
– Ты куда? – нервно спросила мама.
– Водички попить…
– А как ты себя чувствуешь?
– Ничего… Только слабость какая-то и спать очень хочется.
– Немедленно ложись и спи!
– Угу…
Владик глотнул воды и побрел к себе с видом человека, который думает только о постели.
Потом он, опасливо оглядываясь на дверь, оделся. Запихал под одеяло кучу книг, школьную сумку и волейбольный мяч. На подушку уложил игрушечного пса Бимса. У Бимса была светлая длинная шерсть. Очень похожая на Владькины волосы. Теперь, если глянуть от двери, сразу было видно: спит человек, уткнувшись носом в подушку, а из-под одеяла торчит его затылок с разлохмаченными прядками.
Владик бесшумно отворил окно. Он жил на втором этаже, но путь из окна во двор был простым: сперва на карниз, потом на толстую ветку кизилового дерева и по стволу вниз.
Обратно – тоже раз чихнуть. Только бы мама не узнала…
Ровно шумели под теплым ветром акации и каштаны, иногда летели с них листья. На протянутых поперек улиц проволоках качались разноцветные фонарики. На площадке Приморского бульвара играл оркестр. По крутым ракушечным лестницам к бульвару спускались отпущенные в увольнение матросы. Воротники у них за плечами хлопали, как сигнальные флаги.
Сквозь музыку оркестра доносилось тяжелое уханье волн – они били о скалы под парапетом набережной.
В темной, неразличимой дали моря переливались красные и белые огоньки. Над крепостью, где был яхт-клуб, загорался и угасал зеленый маячок.
К яхт-клубу вел с горки переулок, спрятанный между высоких каменных заборов. Ветер сюда не залетал, было тихо, только заливисто стрекотали цикады. Владик прыгал по неровным ступенькам и думал, что, наверно, все зря. Едва ли дядя Миша и его друзья сидят в яхт-клубе допоздна. Но попытаться все равно необходимо. Ждать до завтра нет сил.
Переулок привел к стене с бойницами. В ней были полукруглые ворота. У ворот светилась окошечком и открытой дверью фанерная будка. На пороге сидел вахтенный. Владик узнал вчерашнего усатого дядьку, которому попало от дяди Миши за ротозейство.
– Здрасте, – нерешительно сказал Владик.
Дядька встал. Он, кажется, обрадовался.
– Здравствуй, летун! Владик Арешкин, да? Проходи. Велено пускать в любое время дня и ночи.
– А дядя Миша… он еще здесь?
– А куда он денется? Он со своим экипажем в клубе днюет и ночует!
В каземате с корабельным имуществом были все трое. Дядя Миша у столика под ярким фонарем листал большую книгу (наверно, вахтенный журнал). Зуриф сидел на ящике и заплетал конец толстого троса. Лариса чистила подвешенный к ржавому крюку небольшой корабельный колокол. И напевала:
#
Ночь туманная,
Окаянная,
И тоска берет моряка…
Но видно было, что никакая тоска ее не берет, а наоборот, настроение прекрасное.
– А, птичка вечерняя! – сказала она.
Зуриф сказал:
– Привет, дорогой! Привет, спаситель!
Дядя Миша поднял голову от журнала.
– Владик? Здравствуй… Ты с зонтиком или без? Как жизнь?
– Здравствуйте. Зонтик в мастерской, поэтому я без… – ответил Владик. – А так… жизнь ничего.
Это были хорошие люди, добрые люди, но рассказывать им печальную историю Владик не хотел. Во-первых, он боялся опять расплакаться. Во-вторых… по правде говоря, было стыдно. Ведь Гоша погиб из-за него. Из-за его легкомыслия и глупости. Признаваться в этом было мучительно… Да и разговор мог затянуться, а Владик хотел только одного: скорее узнать про таинственную бухту.
– Я по делу, – сказал он. – Мы с ребятами поспорили: есть на нашем берегу бухта Синекаменная или нет? Один… мальчишка говорит, что есть, а больше никто не слыхал. А вы про нее случайно не знаете?
Дядя Миша улыбнулся:
– Случайно знаем. Слышали… Лариса, приготовь гостю чайку, да и нам заодно… Слышать-то слышали, да только ведь это легенда… Ты садись.
Владик послушно сел на стопку спасательных кругов, провалился в нее, как в большой бублик, выбрался, сел на край и встревоженно спросил:
– Какая легенда? Почему?
– Да вот так… Она пошла еще со времен знаменитых Парусных Адмиралов. Говорят, эту бухту нельзя увидеть ни с суши, ни с моря. А попасть к ней можно только по старинным подземным ходам…
– Но все-таки можно? – с надеждой перебил Владик.
– Это же сказка… Говорят, что давным-давно, когда город осаждали англичане и французы, наши солдаты пробирались по этим ходам в тыл противнику. А в бухте прятался парусный тендер лейтенанта Новосильцева. Он по ночам подкрадывался к вражеским транспортам и стрелял по ним в упор. Его звали "Невидимый тендер"…
– Про Новосильцева я не слыхал, а насчет ходов точно, – заговорил Зуриф, любуясь заплетенным тросом. – Мы, когда пацанами были, эти ходы много раз искали, только они все засыпанные или ведут не туда, не к бухте… А между прочим, имеются сведения, что из нашего порохового погреба тоже ход есть. Как раз до Синекаменной…
Владик вздрогнул и опять провалился в круги. И замер так, с коленками выше головы. И услышал голос Ларисы:
– Ты, Зуриф, не дури мальчику голову.
– Ай, разве я что говорю? В погреб все равно не попасть.
– Да не погреб там, а просто кладовка, – сказал Владик из кругов. С хитрой мыслью сказал, нарочно. Потому что был он сейчас как разведчик.
– Ну почему же? Самый настоящий пороховой погреб там был, – подал голос дядя Миша. – В старину, конечно. Там и дверь старинная, кованая.
– Разве? – будто бы удивился Владик. – Я и не заметил… А можно посмотреть?
Дядя Миша покряхтел и поднялся из-за стола.
– Ну, уж если так хочется… Зуриф, дай фонарик. – Он вынул Владика из кругов, и они пошли в соседний каземат.
Дядя Миша включил свет. Владик опять увидел железную дверцу, вросшую нижним краем в бетон. На двери были кованые петли, могучие заклепки и тяжелое кольцо.
– Видишь? – сказал дядя Миша. – Это же старина. И мощь какая… Там раньше хранились заряды и ядра.