Алексин Анатолий Георгиевич - Ивашов стр 3.

- У нее от рождения такой цвет, - встревала я в разговор. - И она все на свете умеет!

- Опять ты гордишься чужими достоинствами, - беспокоилась мама. -

Постарайся, чтобы восторгались твоими.

Но я знала, что чем больше буду в этом смысле стараться, тем никчемнее окажется результат: безнадежно хотеть быть талантом или назначить себя таковым.

Спали мы сидя... Порой удавалось прилечь на скамейку - тогда между нами и конвейерно-монотонным колесным стуком исчезало всякое расстояние.

- Спать на досках полезно, - сказал Ивашов. - Даже Николай Первый понимал это. Считайте, что обрели Царское ложе!

Уборные были таинственно заперты. Ивашов приказал, чтобы после длинных перегонов представители сильного пола спрыгивали в одну сторону

- туда, где встречные пути, а представители женского - в другую, где лес и кусты. Он всем пытался облегчить жизнь, но женщинам в первую очередь.

- Тут уж, как говорится, лишь бы успеть. Любой ценой! - сказал наш будущий бригадир, молодой человек с круглыми, нежно-розовыми щеками. Он старался, как и Делибов, скрыть свой вид "мирного времени" нагнетанием чрезвычайности, напряжения,

- Тут уж... любой ценой! - повторил он.

- Все еще только начинается, а вы поторопились выучить эти слова? повернулся к нему Ивашов. - Взяли на вооружение? - И добавил: - Дамы ни при каких условиях не должны терять своего достоинства. А мужчины, как вы говорите, "любой ценой" обязаны содействовать этому.

"Почему он заботится обо всех женщинах?" - ревниво подумала я. Мама же сделала вид, что не слышала этого разговора: он входил в противоречие с застенчивостью и романтичностью ее давних чувств к Ивашову.

С конвейерной монотонностью перестукивались колеса, а Ивашов своим глубоким, спокойным баритоном объяснял, как надо копать рвы. Когда он произносил слова "укрепления", "рвы", "танки", "лопаты", никто в вагоне не вздрагивал.

Последний раз я общалась с лопатой в детском саду. А может, это был песочный совок?..

4

Нас поселили в здании школы. Как театр без зрителей, а стадион без спортсменов, так и школа без детей выглядела заброшенной... Ее заполнили взрослые люди. Это было тревожно и ненормально.

- Детей отправили в тыл, подальше, - объявил бригадир.

Мама обняла меня и моих подруг, испугавшись, что троих детей

"отправить" забыли.

- В дороге мы отдохнули, - неестественно бодрым голосом сказал бригадир. - Отоспались, можно считать. Утром начнем! Все получат лопаты.

Мы получили их в пять часов. Рассвет только еще пробивался, а мы уже вышли к своему "фронту работ". Лопаты были тяжелые, с небрежно обструганными, суковатыми ручками. "Четыре метра в ширину и два с половиной в глубину... Четыре в ширину и два с половиной глубину!" - это стало нашей главной и единственной целью.

- С непривычки трудно будет, - предупредил бригадир.

- Очень трудно? - спросила мама.

Она, если бы было возможно, ухватилась сразу за четыре лопаты.

- Как кому... - сказал бригадир.

И посмотрел на Лялю.

Он был в новенькой спецовке, новых кирзовых сапогах. Казалось, он явился на репетицию строительных работ, а не на сами работы в прифронтовой обстановке.

Уже через полчаса на моих пальцах и ладонях резиновыми пузырьками надулись мозоли. Но это не считалось поводом для передышки. Они лопались, превращаясь в кровавые пятачки.

Природа не расслышала сообщения о войне: лето было умиротворенно-роскошным. Оно разлеглось, блаженно разметалось в необозримых просторах, будто оглохло. Цветы и травы дышали безмятежно, ни о чем не желая знать, ничего не предвидя. Переевшиеся шмели с вальяжной неторопливостью кружили над нами.

- В школу бегать не обязательно, - сказал бригадир. - Спать можно прямо в траншее.

Он, подражая природе, не замечал наших мозолей и того, как мы неритмично, через силу вдыхали и выдыхали воздух, не к месту ароматный, дурманящий. Не видел, как мы судорожно, наобум вгоняли лопаты в землю.

Мальчишество тянуло его максимально приблизить нашу жизнь к условиям передовой линии или делать вид, что он этого хочет.

Не сговариваясь, мы мечтали, чтобы на помощь пришел Ивашов - и он появился.

Увидев нас, поправил пояс и гимнастерку, которые были в полном порядке.

- Спать решили в траншее, - доложил бригадир.

- Там спят только солдаты, - сказал Ивашов. - Воины! Вы еще до этих званий не дослужились. Отдыхайте под крышей.

И пошел дальше, вдоль противотанковых рвов, успокаивая ладонью каштановое смятение на голове.

- Начальству виднее, - отменил приказ бригадир. Хотя был уверен, что

"виднее" ему.

Бригадиру, студенту-заочнику строительного института, правилось повелевать нами. У самого себя он пользовался непререкаемым авторитетом.

Нежно-розовощекий ("Ему бы Керубино играть!" - сказала Маша), он высказывался тоном умудренного опытом старца. Он точно знал, какими листьями надежнее всего укрывать нос я лицо от солнца. Он знал, сколько у Гитлера танков и какие на фронтах предстоят перемены.

Если что-нибудь не сбывалось, он говорил:

- Не торопитесь...

Мы должны были понять, что в конце концов все произойдет согласно его предсказаниям.

- У Гайдна сто десять симфоний, - сообщил он. - Надо же!

- Сто четыре, - возразила Маша.

- Ты не учитываешь шесть недописанных... Они остались в черновиках.

Проверить это в прифронтовой обстановке было не просто.

Я испытывала непонятное утешение от мысли, что не все немцы сжигали, бомбили, а некоторые... сочиняли симфонии. И австрийцы, как, например,

Гайдн. Хотя Гитлер тоже был родом из Австрии.

Обращаясь к Ляле, наш умудренный опытом повелитель на глазах молодел и терялся.

Машу он невзлюбил, поскольку она знала, сколько симфоний сочинил

Гайдн, и была в нашей тройке неназначенным бригадиром.

Четыре метра в ширину и два с половиной в глубину, четыре в ширину и два с половиной в глубину... Мы продолжали копать. Маша объясняла, как надо держать лопаты, чтобы они не казались такими тяжелыми, не ранили ладоней и пальцев. Она быстро приноровилась.

Когда наконец бригадир нехотя догадался объявить перерыв до утра,

Маша предложила:

- Давайте споем.

- Что-нибудь цыганское! - не успев скрыть пристрастия к неподходящему в тот момент жанру, попросил бригадир. - Ты ведь...

- Не Земфира. К сожалению, нет. И еще сообщаю: на юге не была, на пляже не загорала.

- Ты тоже знаешь столько песен! - подтолкнула меня в бок мама.

- Копать я бы еще смогла, а петь... - Голос, как я руки, дрожал.

Тогда Маша затянула одна, соблюдая мелодию и восторженную интонацию:

"Кто может сравниться с Еленой моей?!" Бригадир снова помолодел.

- Матильда простит меня. И Петр Ильич тоже: не он ведь сочинял текст,

- сказала Маша. И протянула руки в Лялину сторону.

С противоположной стороны послышался гул. Он растягивался, растягивался... Пока не накрыл собою все небо. Мы подняли головы и увидели, что пространство над нами залито асфальтовыми иероглифами.

Трудно было вообразить, что там, внутри машин, находились люди.

- На Москву идут, - глухо, впервые утеряв свой повелительный, бодряческий тон, сказал бригадир.

- Будут бросать фугаски? - прошептала мама.

- Если прорвутся, - ответил бригадир. И добавил: - А если не прорвутся, они могут весь боезапас на обратном пути... тут раскидать.

- Зачем же предполагать такое? - раздался спокойный, глубокий баритон

Ивашова. - Мало ли что может случиться? Надо на лучшее рассчитывать... А случай есть случай! Иногда и в ясный день землю начинает бить лихорадка.

Или вулкан просыпается... А люди? Живут себе потом на склонах горы, возле кратера, и пепел туристам предлагают в качестве сувенира. Сам однажды купил... Конечно, учитывают вулканьи повадки, но живут. Если нечто произойдет - шанс на это во-от такой! - Ивашов продемонстрировал мизинец своей большой, спокойной руки, - сразу надо в траншею. И не падать на дно, а к стене прижиматься... Запомнили?

- Вы, Иван Прокофьевич... в случае чего где будете? - спросила мама.

- Посмотрите, какие шмели и пчелы! - вместо ответа воскликнул он. -

Того и гляди ужалят.

Опасности мирного времени, которые, оказывается, тоже были еще возможны, успокоили нас.

- Полностью, Тамара Степановна, землетрясение исключить нельзя, продолжая любоваться природой, сказал Ивашов. - Значит, будем прижиматься к стене... Вот таким образом.

Когда бригадир убедился, что Ивашов не слышит его, он небрежно прокомментировал:

- А на дно еще лучше... Вернее! И голову лопатой прикрывать надо.

Металл все же!

Мама потребовала определенности:

- Так на дно или к стене?

- Руководству виднее, - ответил бригадир, вновь давая понять, что ему-то на самом деле гораздо виднее.

Демонстрируя нам и прежде всего Ляле свою независимость от начальства, он добавил:

- Трудно под прожекторами работать. Что, я сам не соображу? К чему это шефство?

Фашисты опять летели на Москву. И опять небо залили асфальтовыми иероглифами. Тупое, мертвое равнодушие двигалось в вышине. Лопаты и без того утомились за день, а тут их стук и лязг стали вовсе безвольными, беспорядочными.

Командный пункт расположился далеко от нашего "фронта работ"... Но

Ивашов невзначай оказался рядом, с лопатой в руках.

- Задание выполняем. Не считаясь со сложностями! - отрапортовал бригадир.