Алексин Анатолий Георгиевич - Ивашов стр 2.

Красавицы привыкают к поклонению и уже не могут без него обходиться.

Ляля восхищенных взоров не замечала, и они от этого становились еще восхищеннее.

Мне самой от поклонников не приходилось обороняться - и я обороняла от них Лялю. Одним словом, под моей защитой находился весь дом Ивашовых.

Мама предпочитала взять этот труд на себя.

- Не живи чужой жизнью! - уговаривала она.

- А сама?

Мама не могла стать иной, чем была. Но поскольку самопожертвование пока что ей счастья не приносило, она не хотела, чтоб и я видела в нем свое жизненное призвание.

Мама считала, что ей тоже не грозят романтические атаки. Возможно; этот диагноз, поставленный еще в молодости, был неточным, поспешным. Но мама действовала согласно ему, и в результате наше семейство не имело мужской опоры, а у меня появились мальчишеские повадки.

Маша Завьялова также не подвергалась атакам... По той причине, что подступиться к ней не решались; надо было соответствовать ее уму и разнообразным способностям.

Маше сулили чин академика, Ляле - покорительницы сильного пола и создательницы счастливой семьи, а я просто была их подругой. Мне ничего не сулили.

Я гордилась Лялиной красотой и Машиными талантами более громко, чем гордятся собственными достоинствами, именно потому, что эти достоинства были все-таки не моими: в нескромности меня обвинить не могли.

- Ты продолжаешь жить чужой жизнью, восторгаешься не своими успехами,

- констатировала мама.

- Это плохо? - удивилась я.

- Сиять отраженным светом? - Она задумалась и повторила то, что я уже слышала от нее: - Смотря чьим светом! Но даже самый красивый и яркий меня не согрел. - Мама натянула на плечи платок. - Нет, не согрел. По крайней мере до сей поры.

Значит, она надеялась.

2

Третьего июля сорок первого года, сразу же после утренней речи, вошедшей в историю, мальчишки, которые были на один класс старше, побежали в военкомат.

- Может быть, рано? Только что окончили школу... - сказала мама.

Через несколько дней мальчишек побрили. Они смущенно ощупывали свои головы. И от этого казались беззащитными. А уходили на фронт...

Предчувствуя, что обратной дороги к дому может не быть, они стали объясняться Ляле в любви. Все подряд. Они не ревновали ее друг к другу.

Им важно было успеть высказаться. Я не оттесняла их в сторону, как прежде, а оставляла с Лялей наедине.

И к Маше, как мне стало известно, двое ребят с беззащитно-бритыми головами тоже решили, наконец, подступиться: им предстояли более рискованные атаки.

- Что ты им отвечала? - спросила я у Ляли: мне было интересно.

- Что люблю их. И буду ждать.

- Всех?!

- Всех до единого.

- Правильно сделала. А ты? - обратилась я к Маше.

- Говорила: вы еще поступите в институт. Еще поступите!

- И только?

- Кажется, да.

- Что ж ты? Такая умная...

- Этот агрегат, - она положила руку на сердце, - у Ляли умней.

Совершеннее!

Лишь в моей женской судьбе даже чрезвычайные военные обстоятельства ничего изменить не смогли.

- Прощай, Дусенька, - говорили мне мальчишки так же, как говорили учителям или соседям по дому.

- До свидания, - поправляла я их.

В начале месяца Ляля сказала мне:

- Папин стройгигант посылают на оборонительные укрепления... Я поеду с отцом.

- Тогда и мы с Машей поедем, - уверенно сказала я.

Машины родители понимали, конечно, какая у них выросла дочь.

- Про нее еще в энциклопедии напишут! - заверила их моя мама.

Они не возразили:

- Спасибо, Тамара Степановна.

Дочь была их единственным достоянием. Но этой драгоценностью они не хвастались, не прятали ее, не запирали на ключ. Да и комнату свою в коммунальной квартире тоже не запирали. Прятать и запирать они были не приучены еще и потому, что жили бедно, хотя, мне казалось, этого не замечали. Маша умела многократно и до неузнаваемости преобразовывать не только одну и ту же юбку - она и мебель постоянно переставляла, умудряясь нарушать незыблемые математические правила: от перестановки слагаемых сумма менялась - и комната каждый раз становилась иной.

Машины родители были доверчивыми и сговорчивыми людьми.

- Никакой опасности нет, - сказала я им.

И они мне поверили.

Мама ее, привыкшая подчиняться, поскольку решающий голос в семье принадлежал все же дочери, спросила:

- Вы одни едете... из всего класса? Только девочки?

- Едет Ивашов!

- Он сам? Тогда я спокойна.

Но моя мама неожиданно воспротивилась:

- Одних я вас не пущу! - Она, опекавшая два дома, две семьи за все ощущала как бы удвоенную ответственность. - На сколько дней вы отправляетесь? И где там жить будете? И кто вас будет кормить?

- С нами Ивашов едет. Ты понимаешь?

- Тем более!

Я изумленно уставилась на нее.

- Он тоже не приспособлен...

- Он?!

Мама н Ляля вперегонки заботились об Ивашове. Но, как свекровь уверена, что невестка не может заменить сыну мать, так и каждая из них считала, что ее заменить Ивашову полностью не сможет никто.

- Одних я вас не пущу! - еще решительней заявила мама.

- Что значит одних?

- Без меня вы там пропадете!

3

Нас отправили в дачных вагонах. Привычные скамейки, исполосованные стершимися рейками и утратившие определенный цвет; окна, верхняя половина которых, сопротивляясь, с натугой опускалась, нехотя открывая дорогу паровозной гари и ветру, - все это дразнило воспоминаниями о том, что было вот-вот, накануне, но уже стало невозвратимым.

С нами ехал Ивашов, и вагон на военный манер прозвали КП. Казалось, весь состав двигал вперед не паровоз, а этот вагон, находившийся в середине поезда. Спрыгнув на землю, подтянутый, скроенный с безукоризненной пропорциональностью, Ивашов все равно поправлял пояс и гимнастерку, подтягивал сапоги. Если ощущал, что каштановое море на голове "слегка разыгралось", приводил его ладонью в порядок. И шел вдоль вагонов. Его окружали, за ним с надеждой семенили по шпалам.

Люди боялись удалиться от поезда - а вдруг он тронется!

- Без нас не уедут, - успокаивал Ивашов. - Разомнитесь немного, прогуляйтесь...

- А людей это... не размагнитит? - спросил, я помню, заместитель

Ивашова по хозяйству и быту, человек со странной фамилией Делибов. -

Надо привыкать к законам военного времени!

- К большим законам не приобщают на мелочах, - ответил Ивашов.

Оглядел закованного во френч Делибова: на открахмаленный воротничок, как молочная каша на края переполненной кастрюли, наползала изнеженная белая шея.

- Расстегните верхнюю пуговицу, - вполголоса посоветовал Ивашов. -

Пояс распустите немного.

- Есть, - ответил Делибов, чувствовавший себя уже в самом пекле сражений. И, схватившись за поручни, стал подниматься в вагон, чтобы не у всех на виду выполнять указание.

Мы еще не встречались с войною глаза в глаза... Но внезапно увидели развороченные пути и будто исковерканные рукой безжалостного силача рельсы, скелеты вагонов под насыпью. С нашим составом тоже могло случиться такое...

Поняв, что об этом думает каждый, Ивашов объяснил:

- А в мирной жизни? Один, как счастливый состав, проскочил к девяностому "километру", а на других фугаски в середине пути попадали: разрыв сердца, злокачественная опухоль или еще что-нибудь. Об этом нельзя задумываться. Просто бессмысленно. Вот таким образом!

Как ни странно, упоминание о страшных, по "мирных" болезнях нас успокоило: везде человека могут подстерегать неожиданные бомбежки - и заранее ждать их неразумно: это ничего не предотвратит, не изменит. Чем меньше в нору войны остается времени для бездеятельных раздумий о собственной судьбе и ее превратностях, тем лучше. Только действия спасают людей от предчувствий и страха.

Маша, угадав, что пассажиры дачного вагона все же погружаются на дно молчаливых, невеселых самопредсказаний, начала действовать. Она, разумеется, и гадать тоже умела...

- Дайте-ка я взгляну на карту вашей жизни! - говорила она.

Люди протягивали руки как бы для подаяния. Маша изучала линии, глубоко въевшиеся в ладонь или тончайшие, еле заметные. Разглядывала, как хитроумно, от истока до устья, переплетаются русла высохших рек и речушек...

Потом горестно покачивала головой:

- О-о, у вас было много сложностей!

С ней соглашались: у кого не было сложностей?

- Вы не раз болели...

Доверие к Маше росло: кто из нас избежал недугов?

- Были ссоры, окружающие не всегда понимали вас. А кого из нас всегда понимают?

- Сейчас вы хотите заглянуть в свое будущее?

Убедившись, что Маша - провидица, все затихали, внимали ей. И тогда она объявляла:

- Но линия жизни у вас прекрасная! Длиннющая линия жизни... Вы дотянете до седой старости в окружении близких!

Подвижное, как у мима, Машино лицо в этот миг выражало такую уверенность, что люди успокоение откидывались на спинки истертых скамеек и устремляли взор в полуоткрытое окно беззаботно, словно дачный вагон действительно вез их на дачу.

Маме и нам с Лялей Маша уже давно предсказала долгую и благополучную дорогу в грядущее. И только ладони Ивашова она не коснулась: не решилась положить его руку в свою.

- Вы... не цыганского происхождения? - задавали Маше привычный для нее вопрос.

- К сожалению, нет, - отвечала она.

- Не цыганка? Очень похожи. Такой цвет лица...

- На юге не была. На пляже не загорала.