Кажется, что эта половина пришла на пляж специально, чтобы поесть. И только небольшая частица людей барахтается в воде. Но и этой небольшой частицы достаточно, чтобы вытеснить телами половину воды из Днепра. Ещё одна незначительная частица всё время куда-то идёт. Идёт, переступая через тела, наступая на чьи-то ноги, руки, головы и на другие места. Но и этой незначительной частицы достаточно, чтобы создать впечатление вокзальной толкучки. А вон - хоп! хоп! хоп! - под деревьями волейбол. Стоят в кружок и лупят по мячу. И ведь нет, чтобы нормально играть, а всё стараются так, чтобы кому-нибудь в голову угодить. Разноцветные мячи не столько в воздухе летают, сколько по песку катаются, через людей перескакивая. Такой уж это пляжный волейбол.
А вон "геркулесы" ходят, важничая, то и дело напружинивая мышцы и грудь колесом выставляя. И у каждого на руке номерок на резинке от гардероба, будто все "геркулесы" кем-то пронумерованы.
- Здорово, Гарик!
- Привет, Шурик!
- Чао, Марик!
Эти "геркулесы" друг с другом здороваются, не останавливаясь и не поворачивая головы, чтобы не утратить стройность фигуры.
И все эти пронумерованные марики, гарики и шурики, похожие своей важностью на индюков, отличались от остальных людей тем, что были разрисованы татуировками. Татуировки были у них где хочешь - на руках, на груди, на ногах и даже на спине. И что только не было выколото! И корабли, и орлы, и звери, и женщины, и кинжалы, и разные мудрые изречения, например: "Смерть за измену", или что-нибудь в этом роде. Это во-первых. А во-вторых, у всех что-нибудь висело на шее. Какая-нибудь цепочка, а па ней или подковка, или бляха, или какая-нибудь женская брошка, или ключ, или даже… крестик. И чудно было видеть этот крестик на груди, где выколот пиратский корабль, кинжал да ещё и "Смерть за измену". Ясно, что этот крестик ничего общего с богом не имел, что это было просто модно.
"Чего доброго, у них ещё и поповская ряса в моду войдёт, - подумал я. - И будут ходить тогда киевские гарики в поповских рясах по Крещатику…" А вон какой дядька чудной. Там, где у людей волосы (на голове, например), у него лысина, а там, где у всех голо (на спине, например), у него густая рыжая шерсть, как у медведя. А он лежит, загорает. Вот чудак! Ну как же ему загореть? Солнце ведь к телу сквозь этот мех не пробьётся!
А вон старикан какой! Из воды выскочил и ну гимнастику делать: и приседает, и на руках от земли отжимается, и подпрыгивает, как хлопчик. Сам худущий, сверху лысина, а по бокам головы длинные волосы до самых плеч. И улыбается во весь рот, подмаргивая кому-то. Ну и дед!.. Тю! Вы гляньте только, что там делается! Старая бабуся, седая и сморщенная, в теннис… или, как его, в бадминтон ракеткой вымахивает. Так вымахивает, аж в глазах рябит. Ого-го! Интересно было бы посмотреть на нашу бабку Триндичку с такой ракеткой. Всё село бы сбежалось. А тут никто и внимания не обращает.
Интересные старики и старушки в Киеве. Какие-то ребячливые. Будто старые дети. А молодые парни наоборот. Вон идут двое. Ну, лет по двадцать, не больше. И оба с бородами. Чудеса!
А вон какая-то тётя спит под деревом. Завернулась с головой в одеяло и храпит. И чего она на пляж пришла, непонятно. Дома под одеялом лучше выспаться можно.
А сколько детей! Сколько детей на пляже! Только и слышишь:
- Сема, выйди из воды! Выйди из воды, Сема!
- Галочка, не заплывай! Плыви назад!
- Саша, где твои тапочки? Где твои тапочки, я спрашиваю!
- Алик, сними мокрые трусы.
- Толя, отдай ему мяч. Толя! Это ж не твой мяч, это его мяч.
- Яша, за такую вредность ты больше купаться не будешь. Не будешь… за вредность.
- Фаня, ты опять насыпала песку в мои туфли? А ну-ка высыпь сейчас же!
- Деточка, ну съешь яичко! Одно только яичко! - говорит толстая тётя в полосатом купальнике, протягивая облупленное яйцо щекастому здоровяку лет двенадцати.
Тот воротит нос и морщится - не хочет.
- Деточка, ну съешь, прошу тебя! - умоляет тётя. А из воды восторженно верещит худенький, как воробей, мальчишка лет шести:
- Мамо, вода! Мамо, Днипро! Мамо, я купаюсь! Мамо, вода! - как будто он никогда в жизни воды не видел и не купался никогда.
Мы подошли к самой воде и начали выбирать место, где можно положить вещи, когда разденешься. Между прочим, глядя на Днепр, который кишел людьми, я подумал: "Вот если б кто-нибудь тонул, а мы бы его спасли! Лучше бы, конечно, чтобы какой-нибудь ребёнок тонул - легче спасать…" Это была наша постоянная, пока ещё не осуществлённая мечта - кого-нибудь спасти и вообще стать героями. Особенно хорошо было бы вот так, при всех, чтоб видели… Чего бы вон тому шустрому пискуну не забулькать, например… Мы бы его в миг - раз - и будь здоров. И в "Вечернем Киеве" на следующий день заголовок: "Юные герои из Васюковки".
- Из "Вечернего Киева" как раз интересовались вчера… - услышал я вдруг весёлый голос. И вздрогнул: уж не подслушал ли кто-нибудь мои мысли?
Нет, это просто разговаривали двое мужчин. Один, невысокий, круглолицый, стоял по колено в воде. Другой, широкоплечий, с крючковатым носом, стоял на песке у самой воды. Он был уже одет (возможно, шёл домой), но ещё не обулся - ботинки держал в руке.
- Все расспрашивали про роль царя, - продолжал круглолицый. - Нет, отвечаю, нечего ещё говорить. Как будет готово, тогда и приходите.
- Правильно, - поддержал горбоносый. - Никогда не нужно рассказывать заранее. Я терпеть не могу, когда вот так делятся творческими планами, обещают, берут обязательства, а потом… пшик! - и ничего нет. Ну, ни пуха ни пера! Я побегу, а то уж и так на радио запаздываю… Бывай! Привет Галинке. Я забегу на днях… Дом я помню… А квартира, если не ошибаюсь, тринадцатая? Так?
- Так-так! Тринадцатая! Заходи обязательно! Бывай! - радостно улыбаясь, крикнул круглолицый, а когда горбоносый отошёл, негромко, но так, что мы слышали, буркнул: - К чёрту!
Мы с Явой переглянулись и заулыбались. Мы знали, что когда говорят "ни пуха ни пера", нужно посылать к чёрту, но чтобы это делал взрослый, в первый раз слышали.
Круглолицый артист сделал торопливо несколько шагов, собираясь нырнуть, и вдруг остановился, вскинув руки:
- Ух ты! Часы забыл снять! - Обернулся, увидел нас: - Хлопчики, будьте добры, положите вон там, на серые брюки, чтобы мне не возвращаться, - и протянул часы.
Я стоял ближе к нему, я и взял. А артист сразу - бух в воду! И поплыл кролем, вспенивая воду ногами, как моторная лодка. Здорово плавает… Несколько секунд мы смотрели, как он плывёт. И вдруг где-то слева раздался вопль:
- Утонул! Утонул!.. Утопленника вытащили!
- Где? Где? - так и подскочили мы.
И кинулись туда, куда уже бежали люди.
А что? Если бы при вас закричали "утонул", вы бы разве стояли на месте?
Тем более, если вы только что мечтали кого-нибудь спасти! Да и к тому же ещё учтите, что вы никогда не видали настоящего живого утопленника… То есть не живого, конечно… а вообще… ну, одним словом, утопленника.
- Где? Где? Где? - шныряли мы среди людей, стараясь что-нибудь увидеть.
Но люди стояли плотно, и никакого утопленника не было видно.
Тогда мы бросились на четвереньки - и между ногами, между ногами, как щенята… Наконец увидели. На песке лежал навзничь кто-то огромный и длинный, а на нём верхом сидел худенький и остроносый, уже немолодой человек с кустиком седоватых волос на груди. И делал искусственное дыхание. Раз! Два! Раз! Два! Методом Сильвестрова.
- Теперь дайте мне, - сказал загорелый крепыш-спасатель, который только что подплыл на своей лодке. Видно, ему было очень неловко из-за того, что не он вытаскивал утопленника, а самый обыкновенный человек, да ещё и такой неказистый…
Мы пригляделись к утопленнику. Это наверняка был один из тех самых гариков-мариков, потому что на шее у него висела на цепочке подкова, а на руке было выколото сердце, пробитое стрелой, и под ним изречение: "С юных лет счастья нет".
Дважды сменялись остроносый со спасателем, а утопленник всё не оживал. В толпе гомонили;
- Такой молодой…
- Вот беда!
- Да как же это случилось?!
- Говорят, заплыл за буёк, а там его то ли судорога схватила, то ли ещё что…
- Ох уж этот Днепр, сколько он жизней уносит! И вдруг утопленник открыл глаза. В толпе возбуждённо загудели.
Утопленник поднял голову, обвёл людей мутным взглядом и опёрся на локти. Остроносый, который как раз делал ему искусственное дыхание и сидел на нём, втянул носом воздух, поморщился и воскликнул:
- Так он же пьяный!
Спасатель тоже наклонился к утопленнику;
- Ну точно! Разит, как из бочки!
- Ах ты чёрт!
- Ну и сукин сын!
- Нализался - ив воду…
- В такую жарищу пить - гробовое дело!
- Вот тебе и судорога…
- Такой молодой! - слышалось вокруг.
Остроносый, всё ещё сидя на воскресшем пьяном "утопленнике", смотрел-смотрел на него, а потом поднял руку и - хлоп! хлоп! - ему по морде, аж зазвенело.
- Правильно!
- Так его!
- Чтоб знал, как пить! Как людей нервировать!
- Думали, несчастная жертва, а он…
- Ещё ему! Ещё!
- И мы добавим!
Настроение у толпы сразу изменилось, напряжение спало. Остроносый резко поднялся, перешагнул через "утопленника" и пошёл прочь. Толпа расступилась перед ним, давая дорогу.
- Ничего, мы его в вытрезвитель отвезём, там с ним поговорят, - бодро сказал спасатель, беря "утопленника" под мышки и ведя к лодке. - Ты бы хоть спасибо сказал человеку, который тебя вытащил!
- Хоть бы фамилию узнал!