Мы вышли из машины и следом за Максимом Валерьяновичем направились к дверям киностудии. Вот это - двери! До чего же интересные! Крутятся! Как винт парохода или колесо водяной мельницы (только на попа поставленные). Толкнёшь одну дверь, а другая уж тебя догоняет и по спине лупит. Ну и двери!
Протолкнули нас двери внутрь. Ява только потянул носом воздух и тут же сморщился. И я тоже. Больницей пахло. Там, слева, было что-то вроде амбулатории. Да, подумал я, видно, не такое уж это безопасное дело - кино создавать, раз медицина наготове.
Мы поднялись по ступенькам чуть вверх и пошли длинным-предлинным коридором. Мы с Явой не раз читали про киностудию в книжках (и у Кассиля, и у других), что когда попадаешь туда, то чудеса начинаются сразу же в коридоре:
Пётр I ходит там, обнявшись с Чапаевым, какой-нибудь римский гладиатор прикуривает у Героя Советского Союза, а гордая морская царица рассказывает простой колхознице о том, какую чудесную кофточку купила она вчера в универмаге.
И нам не терпелось увидеть всё это. Мы то и дело озирались по сторонам. А по коридору почему-то ходили самые обыкновенные люди в самых обыкновенных костюмах (некоторые в спецовках, как на фабрике!), и никаких тебе гладиаторов, и никаких царей… Наверно, мы попали в такой день, когда интересных съёмок на студии не было. Не повезло нам!
И вдруг…
- Во! Во! - толкнул меня в бок Ява. По коридору навстречу нам шёл человек в зелёной военной фуражке, в гимнастёрке с портупеей. Высокий, стройный, с суровым лицом…
- По-моему, Кадочников… В роли партизана… - шепнул Ява.
Увидев Максима Валерьяновича, военный приветливо улыбнулся и козырнул. Максим Валерьянович тоже улыбнулся и поздоровался с ним. Когда мы разминулись, я набрался смелости и спросил Максима Валерьяновича:
- А… кто это? Как его фамилия?
- Петренко, - немного удивлённо взглянул на меня Максим Валерьянович. - Прекрасный человек… Пожарник… Отвечает на студии за пожарную охрану.
Тю!..
- Какие-то пожарники пошли… неинтересные, даже касок не носят, - отводя глаза, буркнул Ява.
Долго мы шли узким, полутёмным коридором. И почти все, кто нам встречался (а люди в коридоре толпились, как на Крещатике), здоровались с Максимом Валерьяновичем. Ну просто, как в селе - "здрасте" на каждом шагу.
Наконец Максим Валерьянович остановился у двери, на которой висела табличка: "Съёмочная группа "Поцелуйте меня, друзья!"" За дверью стоял страшный гвалт. Казалось, что там полно людей, которые кричат и ссорятся между собой. Но когда Максим Валерьянович отворил дверь и мы вошли, оказалось, что в комнате всего один человек. Он был уже немолодой (лет за пятьдесят), но ещё бодр и крепок, с огромной копной чёрных волос на голове… Сидя па столе, он ругался по телефону, не смолкая ни на миг и перебивая сам себя:
- Вы, понимаете, съёмку срываете… Что вы мне вчера обещали? Вы обещали солнечную погоду, понимаете… Без осадков! А дали что? Что вы мне дали, понимаете… Поглядите в окно! - Он ткнул рукой в сторону окна. - У вас есть окно? Полюбуйтесь, понимаете! Осадки, чтоб им пусто было! Полное небо осадков! Осадки, и никакого, понимаете, просвета…
На самом деле, небо затянуло тучами, и стал накрапывать дождь.
- Безобразие, понимаете… - ругнулся он в последний раз, соскочил со стола и порывисто обнял и поцеловал Максима Валерьяновича: - Здрасте, дорогой! Вот ругался с этими… как их… с вещунами погоды…
- Синоптики? - усмехнулся Максим Валерьянович.
- Во-во!.. Синоптиками… Оракулы чёртовы, понимаете… - Он погрозил пальцем телефону. - Не можете, так хоть голову не морочьте! У меня, понимаете, Юлю послезавтра "Ленфильм" забирает. Уж билет на самолёт есть, а я ещё натуру не снял из-за них… из-за этих вот, понимаете, осадков… Придётся сегодня снова снимать в павильоне… Все уже там… Бежим… Быстренько…
- Да вот тут у хлопцев одно дело… - начал было Максим Валерьянович, но "Поцелуйте меня, друзья!" очень вежливо перебил его:
- Простите, дорогой… потом… потом! - Он умоляюще приложил руку к груди и склонил голову. - После съёмки… Все дела после съёмки… Самое неотложное дело сейчас - съёмка… Быстренько на площадку… На площадку!
И вы тоже… Я вас приглашаю, дорогие мои, - повернулся он к нам. - Только, конечно, чтоб тихо, понимаете, чтоб… не то, понимаете…
Максим Валерьянович весело глянул на нас:
- А что? Идёмте… Вы же на съёмках, наверно, ещё не бывали? Так вам будет интересно… Хотите?
Конечно, мы сразу согласились. А Валька не сдержалась и даже подскочила, хлопнув в ладоши: "Ой, как здорово!" Ява гордо посмотрел на неё: как-никак, а это благодаря нам она попала на киностудию, да ещё и на съёмки, а то, хоть и живёт в Киеве, съёмок сроду не видала.
И снова пошли мы длинным коридором.
Я шёл и думал: "И что это за синоптики, которые не могут самый обычный дождь угадать! У нас на селе каждая бабуля за три дня вперёд вам дождь предскажет. Примет же верных сколько хочешь. И по тому, как ветер крутит - на порог или с порога. И как куры себя ведут. И как солнце садится… А иногда деревья подсказывают… Завели бы себе на метеостанции кур - и хлопот бы не знали! Не срывали бы тогда киносъёмок!" Тут мы спустились вниз и очутились будто в гигантском цехе какого-то завода. Потолок вверху почти не видно… И мы все сразу какие-то маленькие-маленькие стали… Идём, идём, идём - и конца нет.
Навстречу нам семенил, цокая по цементному полу, какой-то худенький лысый человечек. Ещё издали он замахал руками и закричал:
- Привет, Витя!
- Здравствуй, Женя! - воскликнул "Поцелуйте меня, друзья!".
А когда мы приблизились, престарелый Витя обнял престарелого Женю, и они расцеловались. Потом он поцеловал Максима Валерьяновича. Я уже боялся, что он и нас начнёт целовать, но тот лишь помахал нам рукой и сказал:
- Привет, старики!
Мы невольно усмехнулись: пожилой человек, который уже наверняка имеет внуков, у него - Витя, а мы - старики…
Всё наоборот!
Сам Женя был, должно быть, ещё старше Вити, и не только потому, что вокруг его лысины, как камыш вокруг озера, торчали вихры седых волос (у Вити ни одной седой волосинки!). Всё лицо Жени было в больших морщинах - как печёное яблоко. Но это были какие-то очень интересные морщины. Они все будто лучились от глаз. И потому лицо его всё время сияло и смеялось. А чёрные с искоркой глаза бегали, как мышата.
Короче говоря, он был очень симпатичным.
Я заметил, что он, когда ещё бежал нам навстречу, взглядом нацелился почему-то на нас с Явой, И когда целовался с Витей и Максимом Валерьяновичем, тоже не сводил взгляда с нас. А как только поздоровался, сразу же накинулся на Витю, кивая в нашу сторону:
- Кто это? Чьи они?
Витя пожал плечами и посмотрел на Максима Валерьяновича.
- Мои, - заулыбался Максим Валерьянович.
- Они у тебя снимаются? - снова накинулся Женя на Витю.
Тот отрицательно покачал головой.
- Так чего же ты молчишь! - выпалил Женя. - Они же мне вот так, - он провёл себе ладонью по шее, - нужны! Это ж такой типаж! У меня же завтра массовка. Я мечтал о таких хлопцах! Старики, я вас очень прошу! - Он приложил руку к груди. - Я вас просто умоляю! Я пришлю за вами машину!
Завтра… в двенадцать часов… на съёмку… сюда в студию… Я договорюсь с вашими отцами… Всего на один день… Где вы живёте? - Он уже вынул из кармана блокнот. - Если сможете, приводите ещё одного-двух мальчиков… - говорил он, записывая адрес. - В половине двенадцатого за вами приедет мой ассистент… Договорились… Прекрасно, прекрасно… Привет! До завтра.
И только когда он отбежал, я наконец взял в толк, что нас - меня и Яву - пригласили сниматься в фильме, что завтра, буквально завтра, мы станем киноартистами и наши мордахи увидит весь Советский Союз, а может, даже и весь мир, что, короче говоря, как в сказке сбывается то, о чём мы могли только мечтать… Ой! Бугуль-буль-буль! Что-то радостно забулькало, загудело и засвистело у меня внутри - так гудит и свистит самовар, закипая… Ещё немного - и у меня из носа пойдёт пар от бурлящей радости… Я глядел на Яву - такого радостно-глуповатого лица я ещё не видел ни разу…
- Ну вот! Я вас поздравляю! - весело сказал Максим Валерьянович. - Оказывается, режиссёру Евгению Михайловичу вы были до зарезу нужны. И завтра уже будете сниматься… Кино, братцы, великая вещь!
- Важнейшее из искусств! - с гордостью сказал Ява.
- Я так рада за вас!.. - тонким, дрожащим голосом сказала Валька. Она завидовала, она безумно завидовала нам. Никогда, должно быть, она не жалела так, как сегодня, что она - не мальчишка.
- Ничего, в другой раз будут нужны девчата… Вот увидишь! - сказал я тоном, каким говорят с маленькими детьми или с больными. Я был великодушный. В душе моей порхали бабочки…
Мы свернули влево в маленькую дверь и очутились в огромном тёмном зале. Мы долго петляли почти наугад среди каких-то перегородок и сооружений, спотыкаясь о толстые резиновые кабели. Наконец вышли на ярко освещённую площадку… Ух ты! На площадке стоял самолёт!.. То есть не весь самолёт, а часть самолёта. Передний салон разрезанного вдоль "ТУ-104"… Но всё, как в настоящем самолёте: и кресла, и иллюминаторы, и всё-всё (я ведь летал, знаю). Съёмка ещё не началась, и пассажиры, и стюардесса, и пилоты спокойно прохаживались вдоль площадки. Возле огромных прожекторов на подставках суетились люди в спецовках. А по рельсам, что тянулись вдоль самолёта, парень в клетчатой рубашке медленно двигал тележку, на которой стоял киноаппарат. К аппарату припал мужчина в чёрном халате.
- Выключить четвёртый! - крикнул он, как раз когда мы подходили.
Что-то щёлкнуло, и один из прожекторов, что стоял наверху на каком-то мостике, погас…