- Такого круглолицего, с лысиной. - Это уж я добавил. Женщина засмеялась:
- Вы немного опоздали, хлопчики. Царей уж пятьдесят лет не существует. Надо было раньше. Ява осмелел:
- Ну что вы, тётя! Разве нам настоящего? Нам настоящие цари ни к чему. Нам артиста нужно, который царя играет. Разве не ясно?
- Он в тринадцатой квартире живёт! - выпалил я.
- Теперь понятно, - сказала женщина. - Только нет у нас такого, который бы царя играл. Ведь в нашем репертуаре про царей сейчас ни одного спектакля нет. А почему вы именно у нас ищете этого артиста? Он сказал вам, что в нашем театре работает? Как его фамилия? Мы с Явой переглянулись.
- Фамилию мы не знаем, - сказал я, - но знаем, что он играет царя.
- А где ж он этого царя играет? В каком театре?
- Не знаем…
- Вот тебе и раз! Приснился вам, что ли, этот артист? А откуда вы узнали, что он царя играет?
- Он сам сказал.
- Так вы с ним знакомы?
- Да немного… - неуверенно сказал я и взглянул на Яву: что ж это он молчит? То во всех разговорах всегда впереди, а тут замолк, как в рот воды набрал.
- Да как же это вы знакомы, что ни фамилии не знаете, ни в каком театре работает, - допытывалась женщина.
- Да вот так… не успели расспросить.
- А зачем вы его теперь ищете?
- Да нужно… Об одном деле поговорить…
- О творческом? - усмехнулась женщина.
- Угу…
И только я успел это сказать, как вдруг - бац! бац!.. Из глаз моих аж искры посыпались. Даже в затылке защемило. И будто не по голове, а по кавуну - такой звук гулкий.
Женщина от неожиданности так руками и всплеснула:
- Ты что его бьёшь?! Это что за хулиганство! Ни с того ни с сего…
Что она ещё там выкрикивала, я не слышал - мы были уже на улице. Голова моя гудела, на глазах закипали слёзы.
Так вот почему Ява молчал - боялся соврать сам и ждал, пока я не совру. Но разве я всерьёз врал? Я ведь только сказал "угу" на её шутливый вопрос. Это можно было понять тоже как шутку. Уж и пошутить нельзя! Если так придираться, то до самой старости шишки на лбу носить будешь.
- Ты что, обиделся? - услышал я за собой голос Явы. - Ведь мы же договорились, - продолжал он невинным тоном. - Никто не виноват…
Я молчал.
- Ты не имеешь права обижаться. Это не честно. Зачем тогда было договариваться?
Он ещё мне и выговаривал! Конечно, обижаться глупо, раз договорились, но когда вас при всём честном народе бьют по лбу, а вы не имеете права даже сдачи дать, то вряд ли вы будете хохотать после этого. Вряд ли запоёте от удовольствия.
- Ну что ты… - не унимался Ява. - А если я совру, ты дашь мне в лоб, я и глазом не сморгну, вот увидишь.
Всё это было так, но до самого Оперного театра я молчал. И только на площади у театра, потирая лоб, сказал:
- Нужно как-то иначе узнавать. Похитрее. Сперва этот самый… репертуар смотреть. А то сразу - ляп! - дайте нам царя. А люди ничего такого не ставят.
- Конечно, конечно, - охотно согласился Ява, обрадованный, что я нарушил молчание. Договорились рассказывать всё, как есть: что нам нужно возвратить артисту одну вещь, которую он случайно, когда купался на Днепре, оставил нам (а какую, можно не говорить: мол, секрет; ведь про часы говорить страшно).
В опере с царями было намного лучше, чем в Музкомедии. И в "Борисе Годунове" царь, и в "Сказке о царе Салтане", и в "Декабристах", и в "Снегурочке". Я очень обрадовался, когда узнал об этом, и уж был уверен, что среди этих-то царей мы обязательно найдём своего круглолицего, с лысиной. Но как дошло до дела, то все цари оказались неподходящими. Не те цари! Ни одного с лысиной… Все с волосами и даже с кудрями. Все высокие, рослые. Это нам билетёрша сказала. И даже показала их всех. Там в фойе висят их портреты. "Нашего" среди них не оказалось. Невесёлыми вышли мы из Оперного.
- Ничего, - с напускной бодростью сказал Ява. - Я был уверен, что в Опере нет. Оперные артисты голос берегут, боятся застудить. Ни один певец не станет тебе купаться в реке. Купаются только драматические артисты.
Мы спустились по улице Ленина к Театру русской драмы имени Леси Украинки. Но и там (а после этого и в Театре имени Франко) нас ожидало полное разочарование - ни одного спектакля про царя.
Оставался последний киевский театр, Театр юного зрителя.
Мы поднимались от Театра имени Франко по лестнице мимо необычного дома на улице Орджоникидзе. Он сплошь облеплен странными фигурами: тут и слоны, и змеи, и диковинные птицы, и какие-то совсем непонятные твари и чудища… В другой раз я бы разиня рот глазел на этот дом, ведь другого такого нет нигде в мире. А теперь я равнодушно проходил мимо и даже не смотрел!
Ничего меня не радовало. И в душе моей было так мрачно и мерзко, что все эти страшилища, если бы вдруг ожили и заглянули туда, сами бы перепугались.
- Не горюй, - утешал меня Ява. - Ну конечно же, он из Юного зрителя. Вот увидишь! Играет царя в какой-нибудь сказке для малышей. Он, наверно, комик. По-моему, мы его даже видели как-то по телевизору. Тот самый, помнишь, который споткнулся на пороге и - бряк! Гы-гы-ы…
Ява пытался развеселить меня. Всю дорогу до Театра юного зрителя он старался что-нибудь выдумать. Но я не поддавался.
Мы вошли в театр и будто в школу на большую перемену попали: шум, суета, беготня. И все почему-то малыши - даже без пионерских галстуков ещё. Подошли мы к кассе. Оказывается, пойдёт спектакль для младших школьников. Пьеса-сказка.
- Про царя? - тут же спросил я.
- Нет, про Красную Шапочку, - ответила кассирша. Скривились мы, да что поделаешь, не идти же домой, тем более что нужно в фойе артистов посмотреть.
- Что ж, придётся идти на "Красную Шапочку", - сказал Ява.
Взяли мы билеты. Пошли. Расталкивая малышей, ходим по фойе, разглядываем портреты. И к каждому я подхожу с трепетом, со страхом. Последний ведь театр, последние надежды.
Пересмотрели мы все портреты, и упало, покатилось моё сердце… Нет нашего артиста. Нет, да и только. Что ж теперь делать? Где его искать? Значит, не артист он. Но ведь он же сам сказал, что артист. И про царя говорил… Как же так?!
- Погоди, не горюй, - подбадривает меня Ява. - Может, просто его портрет не поместили. Помнишь, как Гриша Гонобобель на школьную Доску почёта не попал, потому что, когда фотографировали, его как раз пчела укусила, и мордяка была, как тыква. Может, и у этого что-нибудь такое…
- Ну да! - машу я рукой, а самому так хочется, чтоб это было правдой, так хочется…
- Ой, хлопцы, здравствуйте! - слышим вдруг. Оборачиваемся па голос и видим - в белом платьице, с большим бантом-бабочкой стоит… Валька и держит за руку первоклассника в синей форме.
- Я вас сразу узнала! - радостно стрекочет Валька. - Вы давно в Киеве? С экскурсией или так? Со всем классом приехали или одни?
Я молчу… Это его знакомая, пусть он и говорит. Но Ява тоже молчит. Вы бы посмотрели на Яву! Он сперва побледнел, потом покраснел, потом опять побледнел, потом начал покрываться какими-то пятнами. Такого вида у него не было даже тогда, когда в прошлом году он провалился в старый колодец.
А Валька не унималась:
- Вы надолго приехали? А браконьеров своих вы поймали тогда? Обещали ведь написать… Может, адрес потеряли? А? Да что ж вы молчите? Не хотите со мной разговаривать?
Наконец Ява овладел собой и открыл рот. И оттуда вылетели слова:
- А чего… Мы ничего… Мы наоборот…
Не скажу, чтоб это было очень красноречиво, но я не стал встревать в их беседу. Пускай балакают!
Да и поздно было встревать - уже прозвенел третий звонок, и все поспешили в зал. Представление началось. Мы сидели в седьмом ряду, а Валька в девятом. И Ява, вместо того чтоб па сцену смотреть, всё время сиденье штанами полирует и голову назад поворачивает - на Вальку взгляды бросает.
- Голову свернёшь, придётся задом наперёд ходить, - въедливо говорю ему.
А он даже и ухом не ведёт.
А на сцене в это время коварный сухорёбрый Волк с длинным носом пробивался в дверь к Бабусе, чтобы съесть её. Шустрая Бабуся спасалась как могла - возводила баррикады из мебели, бегала по всей сцене, швыряла в Волка кувшинчики, кастрюли и другие предметы домашнего обихода.
К тыну возле избушки была привязана настоящая живая курица - единственная Бабусина худоба. И вот во время действия курица запуталась в верёвке, которой была привязана, и начала биться. Увлечённые борьбой Волк и Бабуся ничего не замечали. А все зрители с волнением смотрели на бедную курицу, которая, обессилев, уже едва дышала. Но что поделаешь? Не кричать же, не срывать спектакль…
Вижу, Ява крутится, крутится на месте, будто ему горячих углей в штаны насыпали, потом вдруг поднялся и пошёл. Прямо по проходу к сцене. Я затаил дыхание. И весь зал затаил дыхание, и все головы на Яву поворачиваются, как на параде на генерала, который обходит войска. А Ява идёт себе… Идёт, идёт, поднимается на сцену, подходит к курице и начинает её распутывать. А артисты себе играют, даже не замечают Яву, будто его и на сцене нет. Ява распутал курицу и спокойненько пошёл назад, на своё место. Только когда он сел, я услышал, как тяжело он дышит и как тукает у него в груди сердце. А через несколько минут Волк всё-таки съел Бабусю, и первое действие кончилось. Занавес опустился, и в зале вспыхнул свет. Все захлопали в ладоши, причём большинство зрителей повернули голову в сторону Явы. И было непонятно, кому они аплодируют - артистам или Яве… К нам тут же подбежала Валька.