И тысячи серых людей, все до единого, захлопнули серыми ладонями свои большие серые уши. Говорить с ними было бессмысленно, я перепрыгнул на соседний цветок и вне себя от ярости сорвал с груди первого попавшегося серого золотую цепочку. Тот ахнул, всплеснул руками, упал навзничь и, по-моему, умер.
– Ну, это не дело! – не разжимая ушей, проворчал один краснополосый. – Не дело отнимать то, что сам же подарил.
– Не дарил я вам ничего! – закричал я что было мочи. – Не покупаю я людей за такую дешевку!
Краснополосый отлично расслышал.
– Ну, значит, то был другой бог, – резонно ответил он. – Он пролетел над лесом и осыпал нас дождем этих штучек, а потом объявил, что каждый, кто найдет такую и повесит себе на шею, становится слугой и солдатом господа.
– И вы пошли на это? – язвительно спросил я.
– А чего? – спросил он, все еще не разжимая ушей. – Красиво – и даром.
Глядишь, при случае бог и поможет, а служить ему – поди найди меня в лесу.
– Да отхлопни ты уши, жалкий ты человек! – закричал я, взмахнув над головой кулаками.
И в это время мне позвонила Маринка:
– Я все ждала, что ты догадаешься первый. Это жестоко.
– Пойми меня правильно, – сказал я, с трудом успокаиваясь после бурного разговора с аборигенами: едва ушел от залпов их бешеных огурцов. – Ты совершенно свободна в своих поступках. Я не хочу связывать тебе руки.
– Не смей говорить, такие слова! – В ее голосе послышались слезы. – Ты меня совсем не связываешь.
– Давай ближе к делу, – перебил я ее. – Может быть, ты все-таки скажешь, откуда у тебя эта вещь?
– Ты знаешь.
– Я хочу, чтобы сказала ты.
Мы оба долго молчали.
– От Бори… – после паузы жалобно проговорила Маринка. – Но в этом ничего нет…
– Ты знаешь, что я об этом думаю?
– Знаю. Но это совсем другое дело. Мне просто понравилась эта штучка. Ни у кого такой нет.
– У нас с тобой слишком разные взгляды, – устало сказал я. Я не притворялся: я и правда вдруг почувствовал себя совершенно разбитым; мне не хотелось ничего объяснять Маринке, ничего доказывать. Я столько раз говорил ей, что именно я думаю о людях, которые берут у Борьки разные штучки, которых ни у кого нет. – Мы слишком разные, – добавил я, подумав. – Прощай.
– Подожди… – тихо сказала Маринка.
– Чего ждать? – горько ответил я. – Ждать больше нечего. Все ложь, Марина, милая, все ложь.
Возможно, Маринку и в самом деле оскорбили мои слова, а может быть, она просто поняла, что ей ничего не остается, как оскорбиться.
– Ты хочешь сказать, что я способна обмануть тебя? – вспыхнула она.
– Я ничего не хочу сказать.
– Так знай: у меня тоже есть своя гордость. Запомни это навсегда.
И она повесила трубку.
Я тихо побрел в комнату, так и не осознав до конца, что я сейчас сделал. Я знал одно: Маринка не могла, не имела права приклеиваться на Борькину липучку.
Целый час я сидел в одиночестве и разговаривал сам с собой. Говорят, тоска и одиночество не способствуют поднятию тонуса, но, если бы мои старики были дома, я, наверное, повредился бы в уме.
– С одной стороны… – говорил я, прикидывая все доводы и контрдоводы.
– Но зато с другой стороны…
Наконец я вскочил, выбежал в столовую и записал все свои мысли на листе бумаги. Получилось примерно вот что: ПОМИРИТЬСЯ ЛИ МНЕ С МАРИНКОЙ?
ЗА/ПРОТИВ
1. Я люблю ее.1. Ну, это еще неизвестно, и не только в плане общих рассуждений о первой любви, но и в плане последних событий. Можно ли любить то, что не знаешь? А в том, что ты ее не знал, ты сегодня уже убедился. Кроме того… но об этом хватит.
2. Мне без нее плохо.2. Вот это другое дело. Вопрос только в том, плохо ли тебе без нее или плохо вообще. В смысле: с ней с такой, с НОВОЙ, было бы лучше?
3. Она красивая. Лучше ее нет. И не будет.3. Лучше – это о внешности.
4. Она ничего особенного не сделала. Как поступила бы на ее месте другая?4.