- Как тебе не яйцо! - проворчал Шишок.
- Всем известно, что золотое яйцо по небу катится, всему жизнь дает…
- И кто ж его снёс?
- Великая кура каждый день несёт золотые яйца, триста шестьдесят пять яичек в году. Коль не будет нестись - всему свету конец придёт… А мы от неё свой род ведём. Потому нам и доверено встречать появление яйца утренней песней. Да и как бы мы знали, когда кукарекать, когда нет - если бы не были солнцевыми птицами. Золотая Кукуй–река - родина наша, она там, на солнце протекает.
- Лешак тя забери! - хлопнул себя по бокам Шишок. - Избранная птица! Противно слушать. Вот ведь и не знаешь, про что он думает, пока клюв свой дурацкий не раскроет.
- Ну а что же там по–твоему катится? - спросил Перкун. Поскольку Шишок с ходу не смог ответить, Перкун воскликнул: - А–а, вот и не знаешь!
- Солнце - это звезда, - решил вмешаться Ваня. - Там жизни нет, и никакие реки там не текут. И оно всегда в одном месте висит, и курица его не несёт, таких огромных кур не бывает. - Тут, взглянув на гиганта Перкуна, он засомневался в своих словах, но потом почти твёрдо продолжал: - А Земля вертится вокруг Солнца…
- Ха–ха–ха! - прокудахтал демонстративно Перкун. - И ещё раз: ха–ха–ха!
- Скажи ещё, что звезды - это горох! - сказал ядовито Шишок. - А твоя божественная курица их клюёт.
- Когда надо - и склюёт, - ворчливо отвечал петух. - А пока ещё время не пришло. И в звездном лесу всякие растения растут… И горох есть, только не такой, как наш. И зверей там полно, ночью их хорошо видать. Неужто ни разу не видал? Так уж и быть, покажу тебе, как стемнеет…
- Тьфу на тебя! - сплюнул Шишок. - И говорить с тобой больше не желаю.
- Юпитер - ты сердишься, значит, ты не прав! - сказал злорадно Перкун.
- А ты откуда Юпитера‑то знаешь? - удивился Ваня.
- Я со многими знаком, только знакомствами своими щеголять не намерен.
- Не связывайся с ним, хозяин, ишь, нос‑то задрал - кур теряевских с петухами пораспугал и заважничал. Это ты орла не видал - он бы тебе живо показал, кто в небе хозяин.
- И с орлами знакомство водили. И не таких знавали - и Жар–птицу, и Стратим–птицу, и феникса. А то - орёл…
- Не надо было звать тебя, подлеца, сидел бы сейчас на своей жёрдочке - и не кукарекал, - бормотал Шишок.
- Ладно вам ругаться‑то, - сказал Ваня. - Ну яйцо - и яйцо, пускай будет яйцо. Какая разница…
Оба его спутника надулись и перестали разговаривать промеж собой. А Ване всё это казалось сущей ерундой. Он был теперь совершенно уверен, что Василиса Гордеевна - его родная бабушка. Мамку его зовут Валентиной - до чего певучее имя! Вален–ти–на–а–а! Но сердце его всё‑таки было не на месте: что же с ней случилось? Где она? Жива, нет ли? Помнит ли о своём брошенном на вокзале сыне?
А лес вокруг постепенно менялся: потемнел, появились ели, поросшие седым мхом, дорога превратилась в тропу, после в стёжку, которая петляла среди сплошного уже ельника. Бурые иглы усыпали тропинку в несколько слоёв, так что нога утопала в них, как в болоте. Ели стояли могучие, перекрывая своими лапами тропу, приходилось нырять под них, а стёжка кружила, морочила путникам головы, казала уже хоженные места. И солнце–яйцо, за ходьбой незаметно, валилось за лес. И птицы вдруг примолкли.
Перкун шел посерёдке, Ваня замыкающим. Шишок, шедший вожатым, вдруг остановился, сделав знак: постойте, дескать… Поднял палец и стал прислушиваться. Пытается унюхать верный путь? Потом рукой махнул - послышалось. Когда во второй раз Шишок остановился, дескать: "Ничего не слышите?" - Ваня спросил: "А чего там?"
- Шаги вроде…
- Ка–кие шаги? - просипел Перкун.
- Великанская курица на землю сошла - тебя высматриват…
- Ладно вам, - рассердился уже Ваня. - Ровно маленькие.
Ваня теперь шёл, напрягая слух, и ему тоже стало казаться, что чьи‑то сторожкие шаги раздаются за спиной. Он резко останавливался, прислушивался - и ничего не слышал. Это Шишок с Перкуном двигались впереди. Когда Перкун, хлопая крыльями, прокукарекал и сообщил, что московское время восемнадцать часов, все оживились, показалось, будто в деревне они и бояться нечего. Но теперь Перкуну стало блазниться, он говорил:
- Вот чую волка… Пахнет серым… Тут он где‑то, неподалёку…
Ваня вздрогнул.
- Лешак тя забери! - воскликнул Шишок. - Подумаешь, невидаль какая - волк… Ежели что, драться будем!
- Ну да, - попытался пошутить Ваня, - ты его так покусаешь, что он живо убежит, поджавши хвост.
- У меня шпоры подлиннее волчьих клыков будут, - крикнул Перкун, обращаясь к непроглядным зарослям и выкатывая грудь, как камазовское колесо.
- Не волка бояться надо, - говорил Шишок, - что‑то тут другое… Не то что‑то…
Вдруг из‑под самых его ног взлетела, захлопав крыльями, чёрная птица.
- Тьфу, - сплюнул Шишок - Дурной знак. Ты не потерял ли, хозяин, одолень–траву‑то?
Ваня быстро нащупал ладонку - на месте. Если бы её не было - уж давно бы сенная лихорадка прицепилась к нему. Шёл теперь, крепко вцепившись в ладонку одной рукой. А Шишок вдруг резко остановился, так что Перкун налетел на него и закудахтал.
- Сухое дерево! - воскликнул Шишок, показывая пальцем. - Я ж его, когда Перо кукарекнул, приметил. И опять оно тут стоит… Это чего такое? Кругами мы ходим. Лешак нас водит… Али мы дорогу ему перешли?! Тогда совсем худо дело…
Ваня поглядел: и правда это дерево уже попадалось им на пути, вершина его обломилась и походила на стрелу, которая указывает направление - куда‑то туда, в самую чащобу.
Шишок переобул ботинки - левый на правую ногу, а правый на левую, и Ване велел сделать так же. Дескать, сейчас запутаем лешака, ежели это его проделки, и окажемся на другом пути.
Только Ваня сел переобуваться, как вдруг откуда ни возьмись налетел вихрь, закружил вокруг них, Шишок бросился к Ване с криком: "Хозяин, держись за меня!" Ваня попытался приблизиться к Шишку, но не смог, что‑то тянуло его в противоположную сторону. Перкун изо всех сил хлопал крыльями, борясь с ветром.
Ваня воочию видел вихревые потоки, которые белой проволокой вились вокруг него, вдруг вихрь размахнулся - и подбросил его вверх, к верхушкам деревьев. Мальчик видел, как собственные сандалии кружатся над ним. В рот сунулся воздушный кулак, так что Ваня, хоть и криком кричал, а ничего слышно не было. Последнее, что он увидел сквозь залепивший глаза ветер, был Шишок, он ничком лежал внизу, на тропе, рассекавшей лес надвое, балалайка валялась далеко в стороне, а Перкуна нигде не было.
Очнулся он, услышав мирный стукоток дятла над самой головой. Зелёная, подсвеченная солнцем листва сияет вверху, а дятла не видно. Почувствовав, что с правой рукой что‑то неладно, глянул: ладонь всё ещё сжимает ладанку, так что пальцы и не расцепить. А кроме ладанки - Ваня так и обомлел - на нём ничего нет: ни рубашки, ни штанов, ни трусов. Всё унёс бессовестный вихрь. Как же теперь быть? Ваня осторожно, по одному расцепил побелевшие, скрюченные пальцы и огляделся: он был в лесу совсем один, если не считать всё того же дятла. Синяков на нём не было, руки–ноги целы, и ничего не болело, будто и не таскал его вихрь по–над деревьями. Поглядев на солнце, Ваня понял, что сейчас никакой не вечер, а… вроде как утро. Неужто всю ночь он тут провалялся… А где же спутники?! Ваня заорал что было сил: "Шишо–о–о–ок!" Послушал - отзыва нет. Позвал Перкуна - тишина в ответ. "Ау–у–у–у–у", - крикнул, послышался ему далёкий отзвук, Ваня заметался по лесу туда–сюда, но в какой стороне кричал - непонятно, решил тогда идти, куда глаза глядят. Ещё несколько раз пытался он позвать друзей - но всё безуспешно. Зато отыскал какую‑то тропинку - и веселее уже пошагал по ней, куда‑нибудь да выведет тропочка.
Лес потемнел - вроде понахмурился, и ближе придвинулся, стиснул тропу. И вдруг опять Ване послышались крадущиеся шаги за спиной. Он остановится - и шаги стихнут. Вернётся по вёрткой тропе, поглядит за поворот - никого нет. Двинется вперёд - и вновь лёгкие шаги позади него слышатся. Только теперь–то он совсем один… И нагой. Кто же это? Ваня что было сил побежал - и сзади побежали, вот–вот нагонят… Ваня уже боялся оглянуться, споткнулся, упал, глаза зажмурил, открыл: нет никого. Пошёл - опять шаги. Как в страшном сне… Вдруг послышался чей‑то тихонький, рассыпчатый, злорадный смешок. Ваня остановился. Стоит - и с места не может стронуться, ровно пришит к тропе. И тут шаги приблизились и остановились, а он и оглянуться не смеет…
Стал медленно, затаив дыхание, поворачиваться… И вдруг чьи‑то руки накинули удавку ему на шею и стали петлю затягивать. Ваня, вцепившись в горло, пытается оторвать верёвку, а она всё туже стягивает глотку. Уже нечем дышать, Ваня хрипом хрипит - и теряет сознание.
Очнулся он в непроглядной темени - ночь наступила? Нет, тут другое: дышать было тяжело, воздух спёртый, как будто он с головой чем‑то накрыт. Ваня потянул носом воздух - крепкий запах какого‑то животного шибанул в ноздри. Но не козлом пахло, Мекешин запах ему хорошо известен, а этого духа он никогда раньше не нюхивал. Руки, ноги, Ваня почувствовал, были крепко стянуты верёвками и затекли. Но ладанку не сорвали, он ощущал её легкое прикосновение где‑то возле правой подмышки. Рядом с ним шёл разговор неведомых существ, такой разговор, от которого у Вани все поджилки затряслись. Говорили двое, один голос был детский, вроде мальчишеский, другой - мужской. Слышались слова глуховато - из‑за того, что на Ване было что‑то наброшено да ещё рядом потрескивали горящие сучья, один Ванин бок подлизывал жарко полыхавший костёр. Детский голосок спрашивал:
- А может, его живьём закопать?