Банку с Ваней Василиса Гордеевна поставила на подоконник, налила туда молока. В стеклянной банке по горло в молоке он и жил целых девять дней. Иногда бабушка выносила его в огород, иногда во двор - там он беседовал с Мекешей. Ваня почти подружился с козлом. Мухи - так звали летучек - покоя Мекеше не давали, так и вились вокруг, хотя что они в нём нашли, Ваня понять не мог. Конечно, запах от козла шёл внушительный - может, он их и привлекал. Ваня спасал его, расправляясь с назойливыми влюблёнными по–свойски. Конечно, не до всякой мухи Ванин язык мог дотянуться - есть предел и совершенству, - но чаще всего Ване удавалось облегчить жизнь козлу ещё на одну муху. Мекеша был Ване благодарен и в хорошем настроении - которое бывало у козла очень редко - говорил:
- Не такой уж ты гад, как я думал спервоначалу. Только больно страшон, а так ничего, не вредный… И проткнуть тебя ничего не стоит - только Она не позволит. С воротами тебя не сравнишь. Они, проклятые, покоя мне не дают! Сколько можно с ними бороться, прямо не знаю… И талдычат своё и талдычат, дескать, они испокон веку тут стоят, а Мекеша здесь никто. Всё время одно и то же скрипят: мы тебя переживём, твои косточки сгниют, одни рожки да ножки останутся, а мы, дескать, ве–ечные… Ну как с такими не бороться! Ох, ме–е–е–чта моей жизни - поддеть их на рога!
Через девять дней Василиса Гордеевна, посадив Ваню на крыльцо, сняла с него ошейник… Съехав по ступенькам к дощатому настилу, Ваня открыл глаза и заплетающимся языком произнёс:
- Где я?
Дальше:
- Кто я?
Потом узнал Василису Гордеевну и горько заплакал. Он прекрасно помнил, что был жабой, квакал и ел говорящих мух.
В тот же день Ваня пошёл на пустырь. Его очень тянуло не шагать, а передвигаться прыжками, причём ему казалось, что препятствие в виде куста или человека у него на пути - это пустяк и ему ничего не стоит его преодолеть. Он совершал прыжок: куст иногда и впрямь удавалось перескочить, а человека - ни разу. Дважды произошло столкновение, после чего Ваня сообразил, что перенестись через прохожего ему не по зубам.
Собачья свора, как он и думал, бегала по пустырю. Только тут было четыре пса в чёрно–красных ошейниках, пятого, таксы Эдика, недоставало. Ваня решил освободить хоть этих. Псы, сначала ощерившие на него зубы, поняв, что зла он им не хочет, заскулили, стали прыгать вокруг и вилять хвостами. Ваня поснимал собакам ошейники - и увидел, как псы превращаются в людей: шерсть с них клочьями сходит, руки–ноги растягиваются, морды преображаются в лица, хвосты втягиваются, как шасси. Вот и опять вся компания, за исключением Эдика, в сборе!
Сбившись кучкой, парни настороженно следили за Ваней, Мичурин по собачьей привычке скалил зубы, Это Самое, пытаясь что‑то сказать, пока ещё потявкивал.
- Где Эдика‑то потеряли? - спросил Ваня.
- Со–гав–гав–бачники приезжали и, это самое, гав–гав, поймали его - мы‑то разбежав–жав–жав–лись, а у него лапы короткие, что с него возьмёшь - такса, вот, это самое, и попался!
- Небось и в живых уж нет! - сказал Мичурин и завыл.
- Не гавкай! Это когда было - утром, не успели ещё кокнуть Эдика.
Ваня говорил:
- Поторапливаться надо, бабушка сказала, если сегодня ошейник не снять, девять лет будет бегать собакой.
- Ё–моё! - сказал один.
- Если проживёт, - вздохнул другой. - Собаки столько не живут…
- Живут, только он, это самое, дедом к тому времени станет, девять лет - для собаки старость.
Мичурин, откашлявшись, крикнул громче, чем надо:
- Я погнал, меня дома ждут! Ищут, небось, с собаками…
- Всех ждут! Всех ищут! Эдика, это самое, из тюряги вытащим - тогда все по домам.
Вместе, хоть и не разговаривая особо между собой, поехали к собачникам, на окраину города.
Пойманных собак держали в загородке.
- Чего надо? - спросил мужик из‑за забора. Ещё один вышел из каптёрки, вытирая руки о заскорузлый фартук.
У бывших псов при виде собачников вся шерсть на голове встала дыбом. Тут пахло смертью, и мух летало столько! Ванин язык волей–неволей выскочил изо рта, нацелившись в самую жирную, но Ваня, опомнившись, тут же втянул его обратно.
- Это самое - дружок тут наш у вас…
Ваня пихнул парня и сказал:
- Собака Дружок, такса с ошейником вязаным.
После долгих разборок и препирательств собачники всё же вернули Эдика, изрядно потрёпанного настоящими собаками и скакавшего на трёх лапах.
Это Самое схватил жалобно завывшую таксу и, отойдя подальше от собачников и вообще от чужих взглядов, указал Ване на ошейник:
- Давай, что ли, снимай…
Такса молотила хвостом по асфальту так, будто решила его пробить. Ваня стащил ошейник и сунул его туда же, куда остальные, - в пестерь. Эдик перекинулся в человека, и Это Самое, обняв его, сказал:
- У, морда!
Эдик–человек, как и такса, сильно хромал.
В трамвае ехали опять вместе. Ване очень хотелось попробовать дотянуться языком до стекла, по которому ползала муха, и он сдерживал себя из последних сил. Парни вспоминали, как они пытались попасть домой, а их гнали камнями и палками. Как они сидели под окнами каждый своего дома и слушали, как родные воют по ним и выли в ответ, но их не понимали. Как они сошлись потом на пустыре и порешили не расставаться, как вместе лазили по помойкам и гоняли кошек. Тут пошли такие мерзости, что Ване хотелось уши заткнуть. Бедная кошка с пустыря - ведь он был с ней знаком! Но, с другой стороны, хорошо ему судить - он‑то все девять дней просидел под бабушкиным крылом, на подоконнике, по уши в молоке. Выйдя на своей остановке, бывшие псы и бывшая жаба, пожав друг другу руки, распрощались. Ваня отдал им ошейники и велел сжечь, если не хотят они опять стать собаками. Парни ошейники взяли, а сожгли, нет ли, Ваня не знал. Свой ошейник он сжёг. Но долго ещё тянуло Ваню не ходить, как все люди, а прыгать и ловить языком всякие посторонние предметы.
Глава 8. Святодуб
Василиса Гордеевна собралась в лес за полуденной травой, Ваню после горького лесного опыта с собой брать не стала. Высунувшись в окошко, он видел, как бабушка вышла за ворота и поклонилась Святодубу:
- Добрый день, Святодуб Земелькович…
Дерево запело в ответ птичьими голосами так, что Ваня едва не оглох. А бабушка, послушав, отвечала:
- Ну что ж поделать - у меня тоже кости ломит, а спина иной раз так болит - не согнуться не разогнуться.
Дуб опять загомонил по–птичьи, а бабушка, покачав головой, говорила:
- Ну, это тебе незачем сгинаться - стоишь себе и стоишь, а мне ведь работать надо, ходить туда да сюда. Ну да, не стоится нам, человекам, на месте, каждому ведь своё.
Святодуб на сей раз зашумел и птичьими голосами, и ветвями, которые птицы оседлали.
А Василиса Гордеевна, согласно покивав, отвечала:
- Да–а, дождичка‑то надо бы, и хорошего. Это ты правильно гуторишь… Три недели уж нет дождя - в огороде всё повысохло, колодезной воды‑то не наносишься. Но тебе грех жаловаться, у тебя корешки, небось, не такие, как у твово мальца. До подземной реки, небось, достают.
В ответ на очередной шум, который поднял дуб, Василиса Гордеевна махнула на него рукой:
- За это не тревожься! Ваня у меня поливат его, никогда не забыват… Чай, не засохнет твой отросток, вытянется. Ну пошла я, тирлич–траву хочу поискать. Будь здоров!
На бабушку слетел откуда‑то попутный ветер - и она, несмотря на свои жалобы, помчалась вперёд так, что не всякая молодушка угналась бы за ней…
Ваня уже не удивлялся тому, что бабушка разговаривает с дубом, с козлом, с травами и вообще с кем ни попадя, он помнил, что, будучи в жабьей шкуре, прекрасно понимал язык не только кошек, но и мух. Это сейчас он ничего не разбирает, даже обидно… Много бы полезного услышал.
Переделав свои ежедневные дела, Ваня вспомнил про чердак, который так ведь и не обследовал. Когда ещё подвернётся такой случай… Только вот как бы бабушка не вернулась - поздновато он спохватился, кто её знает, куда она подалась за этой своей травой, а ну как в ближайший лесок… Ваня бегом бросился в сени, отвалил лестницу от стены и, покраснев от натуги, приткнул к чердачному квадрату. Живо вскарабкался наверх - и огляделся. Балки, всё паутиной затянуто. И вроде как пусто… Неужто коробка со старой обувью - всё, что тут есть? Ведь если мамка его жила здесь когда‑то, то ходила в школу, - должны же остаться книжки, тетрадки, какая‑то одёжка… А нет ничего. Кроме пары сандалий да сомнительного пианино - никаких следов.
Но в самом углу, за печной трубой, увидал он ещё какую‑то коробку. Подтащил к чердачному оконцу. Снял крышку: внутри коробочка поменьше - в пожелтевшей вате лежат ёлочные украшения! Доставал по очереди стеклянные шары с позолотой - багровый, синий, зелёный, жёлтый… К металлическим петелькам ниточки привязаны, крутанёшь шар - он блестит на солнце, яркий–яркий. Каждую стеклянную драгоценность Ваня осторожно складывал на место. Серенький волчишко… Гипсовый Дед Мороз с отбитым носом и мешком подарков за спиной… Золотая шишка… Картонные раскрашенные игрушки: петушок, козлёнок. Серебряная мишура, обрывки серпантина… И на дне большой коробки ещё что‑то лежит - из пожелтевшей марли, расшито ёлочными бусами… Ваня осторожно вытащил на свет и растряхнул - платье!.. Он держал его на вытянутых руках - платье на девочку чуть постарше его. Ваня заглянул в коробку - и достал оттуда картонную корону, оклеенную ватой, из битых ёлочных игрушек выложена звезда. Колючая… И ещё там что‑то лежало - на дне… Месяц, затянутый серебряной фольгой. Царевна–лебедь! Она была царевна–лебедь…