Всего за 329 руб. Купить полную версию
Я принес ему вареной колбасы.
Теперь можно было начинать войну. Навозные жуки поднялись в воздух и стали сбрасывать бомбы из камешков. Ягодные клопы-истребители скосили всех моих мертвоедов, так что черноусым могильщикам привалило работы. Жук-носорог напоролся на мину, и его разорвало в клочья. Вскоре пол был усыпан сломанными лапками, оторванными крыльями и раздавленными телами.
Печальная картина. Генерал Старк потерпел поражение.
- Да что с тобой такое? - спросил Классе.
- Сам знаешь.
Потом мы сели играть в старые настольные игры - те, что хранились на случай дождя в ящике комода: "Микадо" и "Людо". И даже игра "Спасение утопающих" меня не спасла - я все время проигрывал. Мои мысли блуждали где-то в стороне.
И от них мне веселее не становилось.
- У тебе что, мозги размокли, Уффе? - удивился Классе.
- Наверное.
- Тогда я зайду, когда ты поправишься. Мне пора домой - подкрепиться еще разок. После похода мне постоянно хочется есть. Проводите меня до поселка?
- Нет, - сказал я.
В поселке я был осмеян на веки вечные. Ноги моей там больше не будет. Бог специально мне это подстроил.
Да и не только мне.
Когда Классе ушел, я стал искать подтверждение в Библии. Там Бог вот так же подстраивал людям всякие испытания. И нашел. В Ветхом Завете оказалось полным-полно таких историй.
- Вот, например, эта, посмотри! - я показал Перси картину "Гибель войска фараона в Красном море", на которой солдаты и лошади тонут в огромных волнах. Потом мы еще поразглядывали изображение Всемирного потопа. А дождь тем временем стучал по крыше, журчал в водосточных трубах и бежал ручьями по оконным стеклам.
- А он лихой парень, этот Бог! - сказал Перси.
- И обожает лить воду на свои создания, - буркнул я.
Но тут явился папа и сказал, что хочет отдохнуть после обеда.
Мы пошли на улицу и принялись спасать червяков и улиток. Чтобы они не утонули, мы складывали их в деревянный ящик, где дедушка хранил свои обувные щетки: вынули банки с кремом и запустили туда всю эту мелочь. Потом вынесли ящик на балкон - повыше, чтобы вода не добралась.
"Ковчег Уффе и Перси" - написали мы сбоку.
- Они нам еще спасибо скажут, - радовался Перси.
- Ага, и упомянут нас в "Первой книге Улиток", - сказал я.
Гроза разразилась после обеда. Хотя напольные часы показывали всего пять, в доме стало совсем темно. Но бабушка не позволяла нам зажечь лампы - она считала, что электричество притягивает молнию.
- Пустое суеверие! - заявил папа. - Этому нет никаких доказательств.
Но зажечь свет нам все равно не разрешили.
А маме, которая готовила ужин, было велено не петь в кухне.
- Господи, уж не думаете ли вы, что мое пение притягивает молнии? - рассердилась мама.
- Никогда нельзя знать наверняка, - ответила бабушка.
Мама хмыкнула и стала напевать себе под нос песенку "Тучки дождевые".
Бабушка боялась грозы. С самого детства. С тех пор, как однажды шаровая молния, словно пылающий клубок, влетела к ним в дом, сделала пару кругов над обеденным столом, опалила хвост кошке и выскользнула наружу - так же внезапно, как и появилась.
- Представляете - просто страх! - вспоминала бабушка.
Она сидела на диване, сжав руки, и, казалось, еще больше постарела - даже морщин прибавилось. А где-то там внутри за всеми морщинками пряталась испуганная девочка, в глазах которой отражался шипящий огненный шар. Папа присел рядом. Положил руку бабушке на колено, чтобы ей было не так одиноко, и попытался объяснить всё про электричество, электроны, разряды и громоотводы.
- А ты, Ульф, знаешь, кто изобрел громоотвод? - спросил он меня.
- Франклин Рузвельт.
Конечно, я знал правильный ответ, просто захотел пошутить. Но никто не рассмеялся.
- Бенджамин Франклин, - поправил меня папа. - На крыше школы есть громоотвод, так что тебе, мама, нечего бояться.
Папа надеялся, что научные сведения помогут бабушке успокоиться.
Но ошибался.
- А кухонная дверь надежно заперта, Курт? - встревожилась бабушка.
- Мама, ты уже два раза спрашивала. Ничего нашей крыше не сделается. Гроза далеко.
- Но она приближается, - вставил я. - Я уже успеваю досчитать до десяти.
Я считал, сколько времени проходит между вспышкой молнии и разрядом грома - если это делать всё время в одном и том же темпе, можно определить, как далеко опасность.
Я старался считать помедленнее, чтобы напугать бабушку.
Мы с братом всегда так делали. Но теперь он вырос, и на грозу ему было наплевать. Он лежал на кровати и при свете фонарика читал комиксы.
А мы с Перси несли вахту у окна. Вот еще раз блеснуло, но уже слабее.
- Смотри, бабушка, какая молния! - крикнул я.
Я стал считать медленно-медленно, так что успел досчитать лишь до пяти.
- Теперь гроза всего в пяти километрах!
Не знаю, почему мне так нравилось пугать бабушку. Может, потому, что она обычно была такая спокойная. Погруженная в свой собственный мир, она сидела на стуле у окна и казалась тихой и недоступной в мягком облаке сигаретного дыма. А сегодня, когда самому было тошно, мне словно легче становилось, когда я пугал бабушку.
- Скоро она и до нас доберется!
И тут в самом деле сверкнула страшная молния. Она прочертила на темном небе ослепительный зигзаг, словно это Зорро вырезал букву "Z" концом своей шпаги. И вскоре раздался удар грома - такой, что стекла задрожали.
Бабушка закрыла глаза руками.
- Вот это да! - заорал я. - Ого-го, какая молнища!
- Ух ты черт! - пробормотал Перси с искренним удивлением.
И тут из мастерской вернулся дедушка; мы не слышали, как он пришел. Он остановился на пороге, с полей шляпы капал дождь. Дедушка был страшно сердит.
- Зачем вы пугаете бабушку, негодники! - гаркнул он. - Прекратите сейчас же!
Казалось, ему хотелось самому присесть рядом с бабушкой, взять ее за руку и отогнать ее страхи. Но на его месте сидел папа.
- Не бойся, Эрика, - только и сказал дедушка.
- Бог обо мне позаботится, - ответила бабушка. Тут в меня словно бес вселился.
- Бог! - выкрикнул я. - Да с чего ты взяла, что он станет о ком-то заботиться? Этого от него не дождешься! Ну скажи, дедушка, как можно было дать человеку такое дурацкое имечко - Готфрид?
- Так ты, значит, считаешь его дурацким? - спросил он.
- Да! Потому что Богу наплевать на мир и покой, он знать не желает никакого спокойствия, - сказал я.
- Не смей так говорить о Боге, Ульф, - одернула меня бабушка.
- А ему что, всё можно?
- Мальчик мой, - в испуге проговорила бабушка, - думай, что говоришь! Бог есть любовь!
- Вовсе нет! - не унимался я. - Да и что ты, бабушка, понимаешь в любви? Ты даже дедушку не можешь полюбить, а он-то любит тебя всю жизнь. Это как огромный камень у него на сердце. Ну почему ты тоже не можешь любить его!
Бабушка было встала, но потом снова тяжело опустилась на диван.
- Сама не знаю, - проговорила она.
Тут дедушка ударил по дверному косяку.
- Ну-ка замолчите, молокососы! - рявкнул он. - Ни слова больше, поняли? Я пойду вымою ноги. А когда вернусь, чтобы вы и пикнуть не смели!
Мы слышали, как дед наливает теплую воду, из крана у плиты. Он вынес на двор большой медный таз и хлопнул дверью.
Нам почудилось, будто дедушка унес с собой из комнаты все звуки.
Дом, ветер и гроза словно умолкли на веки вечные, нам даже показалось, что всё уже позади: вот-вот разойдутся тучи и выглянет солнце. Бабушка встала и подошла к зеркалу причесаться.
Вдруг комната озарилась ярким светом, словно кто-то включил разом тысячи ламп. Раздался страшный грохот. Зеркало на стене сдвинулось, напольные часы затрещали, стены задрожали. По проводам на потолке побежали шипящие синие искры. В прихожей сам по себе зазвонил черный телефон.
- Не снимайте трубку, мальчики. Это всё молния, - прошептала бабушка.
- О Господи! - пробормотала мама и закрыла лицо руками, забыв, что они у нее в тесте. А она-то грозы никогда не боялась.
Мы все притихли.
Немного погодя в комнату вернулся дедушка. Он был бледный как мел, а остатки волос на голове торчали дыбом. Штанины так и остались подвернуты. Дедушка двигался прыжками, оставляя мокрые пятна на полу, и ловил ртом воздух. Я посмотрел на его ноги. Вены на них вздулись, словно кто-то нарисовал их черной краской прямо на коже.
- Что с тобой, папа? - спросил мой отец.
- Эта чертова молния ударила прямо мне в ноги! Бабушка бросилась к дедушке, раскрыв руки. Он стоял и смотрел, как она приближается к нему. И так вцепился в дверной косяк, что суставы побелели. Он пошатывался из стороны в сторону, но не сводил глаз с бабушки.
- Дорогой, дорогой мой, - повторяла она.
Глаза дедушки покраснели. Он моргнул.
- Так ты меня любишь, Эрика?
- Милый Готфрид, не говори сейчас ничего!
- Любишь ты меня? - повторил дедушка.
- Нет, - прошептала бабушка тихо-тихо.
Дед взмахнул руками и снова их опустил, как будто не знал, что с ними делать. Он заморгал, словно не узнавал ничего вокруг, и, шатаясь, вышел на дождь.
- Отец! - окликнул его мой папа.