Всего за 10.12 руб. Купить полную версию
Мама всегда говорит, что у меня очень богатое воображение. Вот, например, я могу себе представить, что троллейбусы, сгрудившиеся на конечной остановке, - это стадо каких-то огромных животных с длинными и прямыми рогами, пришедших на водопой.
А однажды, когда мы с мамой зашли в посудный магазин, я представил себе, что разнокалиберные чайники, стоявшие на полке, - это одна большая семья: самый высокий, тощий чайник или, вернее сказать, кофейник - это сухопарый, подтянутый папа; самый толстый, в красных кружочках, - это расфуфыренная мама; а маленькие разноцветные чайнички - их многочисленные детишки. Помню, мама тогда сказала: "С твоим воображением можно стать писателем. Но сейчас ты, к сожалению, можешь издать лишь "Полное собрание орфографических ошибок".
Так или иначе, но воображение у меня было очень богатое. И вот, впервые забравшись на плот, я на минуту прищурил глаза и представил себе, что переливчатая, чешуйчато-золотистая под солнцем вода - это вода океана, притихшего и виновато вздыхающего после бури. Наш плот - это всё, что осталось от гигантского корабля, потерпевшего кораблекрушение. Зелёный холм - это вулкан, который в любую минуту и без всякого предупреждения может начать извергаться. А навстречу нам плывёт неминуемая гибель в виде белого айсберга, с которым мы вот-вот должны столкнуться. Айсбергом мне почудился белый шпиц Берген, который не пожелал остаться без нас на полуострове, отважно пустился вплавь и догнал плот. Правда, шпиц, плывущий по реке, больше напоминал не грозную гору, а чудом уцелевшую в ясный, солнечный день льдинку, покрытую снегом.
Липучка втащила пса на борт нашего "корабля".
- Примем и его в нашу команду, раз людей не хватает, - сказал Саша.
Он забрался в ящик из-под рафинада, то есть на капитанский мостик, и отдал первое распоряжение:
- Ты, Шурка, будешь помощником капитана, боцманом и рулевым. Бери шест и слушай мою команду! Липучка будет доктором и коком. А кто у нас будет просто матросом? Ведь должны быть на корабле рядовые матросы? Ясное дело, должны.
Вдруг Саша вытянул руку и указал на холм, к вершине которого карабкались две смешные фигурки в белых панамах, словно два живых гриба: один на толстой ножке, а другой - на тонкой.
- А если нам этого… худенького пирата матросом сделать?
Я не поверил своим ушам:
- Веника? Матросом? Да его мамаша от своей юбки ни на шаг не отпустит!
- Не отпустит? А мы его похитим, - совершенно серьёзно сказал Саша.
- Как это - похитим?
- Придумаю как. Мамаша и не заметит. Понятно?
- Да стоит ли из-за него руки марать? - усомнился я. - "Похищать"! Что он, восточная красавица, что ли? Без него обойдёмся. Разве у тебя нет хороших товарищей?
- Товарищей у меня побольше твоего. Да они все в туристический поход уплыли…
- Уплыли? Вот видишь! И нам бы тоже! Почему ты с ними не уплыл?
Саша хмуро взглянул на меня:
- Не мог. Дело у меня есть.
- Тайна, да?
Саша утвердительно кивнул головой:
- Тайна.
"Будет ли такой счастливый день, когда я узнаю его замечательную тайну? - подумал я. - Доверит ли он мне?.."
Потом Саша сложил руки трубочками, приставил эти трубочки, как бинокль, к глазам и скомандовал:
- Полный вперёд!
Я погрузил свой длинный шест в воду, достал до дна и что было сил оттолкнулся - наш плот рывком прибавил скорость.
Чистые промокашки
Шли дни, а розовые промокашки в моих новеньких тетрадях оставались незапятнанными. Мне нечего было промокать, потому что я ничего не писал. За это время мама успела прислать ещё два письма: одно дедушке и одно мне. Жалея дедушкины глаза, я оба письма прочитал вслух, а потом быстро разорвал их и развеял по ветру.
В каждом из этих писем мама беспокоилась о моём здоровье, она советовала мне побольше дышать свежим воздухом и вовремя принимать пищу. И в обоих письмах, где-то в конце страницы - казалось, совсем другим, зловещим, не маминым почерком, - было написано: "Но в то же время…" И дальше мама напоминала о моей переэкзаменовке.
Тут я спотыкался и начинал выдумывать. "Но в то же время Саша не должен забывать и о духовной пище: побольше читать разных интересных книжек и главное - почаще ходить в кино!" - так сочинял я, читая письмо, адресованное дедушке. А сочинив про кино, я подумал, что каждый раз, читая мамины письма, смогу придумывать что-нибудь выгодное для себя. И в следующий раз, дойдя до слов: "Но в то же время…", я сочинил вот что: "Но в то же время ты, Саша, ни в коем случае не должен расти маменькиным сынком. Купайся в реке, сколько тебе будет угодно! И на солнце можешь лежать хоть целый день. Спать ложиться вовремя совсем не обязательно, можно лечь и попозже - ничего тебе не сделается! Да и насчёт пищи я тоже передумала: можешь принимать её в любое время…"
Кажется, я перестарался, потому что дедушка поправил пенсне на носу, будто желая получше разглядеть моё лицо.
- Так-с, - задумчиво произнёс он. - Маменькиных сынков мы ещё в гимназии били. И сейчас терпеть их не могу. Но вот относительно питания и солнечных ванн Марина, кажется, переборщила. А вообще-то, преотличнейшая вещь - расти на свободе!
Потом мама ещё присылала письма. Несколько раз их читал дедушка. Но, к моему счастью, мама больше о переэкзаменовке не писала. Решила, что я наконец запомнил её советы и занимаюсь вовсю.
Я и в самом деле каждое утро раскладывал на столе свои учебники и тетради, самодельную деревянную чернильницу и самодельную резную ручку дедушкиной работы. Но розовые промокашки так и оставались чистыми, потому что тут же раздавался стук в дверь. Приходили дедушкины пациенты. Одним он просил передать рецепты, другим - устные советы. А так как все больные в городе с детства привыкли лечиться только у дедушки, верили только ему и называли его "профессором", дверь не переставала открываться и закрываться, как в самой настоящей поликлинике.
Приходили даже больные с Хвостика. Хвостиком называли окраину города, которая была за рекой и вытянулась в узкую, длинную ленту из белых домиков. В обход, через мост, до Хвостика нужно было добираться часа полтора. А по реке, говорили, гораздо быстрей.
Некоторые пациенты просили дедушку зайти вечером к ним домой, "если он, конечно, не очень устанет". Они прекрасно знали, что дедушка всё равно зайдёт, как бы он ни устал. А не устать он не мог.
Как только раздавались шаги, я поспешно прятал под скатерть всё, что могло уличить меня. Ведь каждый раз я ожидал увидеть в дверях Сашу и Липучку, а для них я был "очень культурным, очень образованным и очень грамотным москвичом". Когда же наконец у меня лопалось терпение и я твёрдо решал оставить скатерть в покое, в дверях действительно появлялись мои новые друзья. Прятать улики было уже поздно, и я попросту спихивал их под стол. От этого учебники мои несколько поистрепались и стали какими-то "раздетыми", то есть выскочили из обложек.
Иногда мне вдруг чудились тяжёлые шаги Андрея Никитича. Он ведь обещал "как-нибудь нагрянуть в гости". Но он не приходил. "Наверное, презирает меня! Смеётся!" - с досадой думал я, вспоминая про двойку с ехидной закорючкой на конце.
Каждую ночь, ложась в постель, я делал сложные перерасчёты и заново составлял график своих занятий. Получалось, что я должен заниматься каждый день по три с половиной часа, потом по четыре часа, по четыре с половиной… Цифры всё росли и росли. Когда наконец дело дошло до пяти часов, я сказал себе: "Хватит! Этак в конце концов получится, что я должен заниматься двадцать пять часов в сутки! Завтра уж меня никто не спугнёт!"
И снова меня спугнула Липучка. Она всегда очень оригинально входила в комнату: стукнет - и тут же войдёт, не дожидаясь, пока я скажу: "Можно" или "Кто там?" Непонятно даже, для чего она стучалась. Я еле-еле успевал сбрасывать под стол учебники и тетради. Так было и на этот раз.
Но на пороге Липучка очень долго переминалась. Ясно было, что она хочет о чём-то спросить меня или попросить.
Липучка была вся какая-то разноцветная: волосы - рыжие, лицо - красное от смущения, сарафан - неопределённого, выгоревшего цвета, ноги - сверху бронзовые, а внизу серые от пыли, будто нарочно присыпанные порошком.
- Ой, не знаю прямо, с чего начать, - выговорила наконец Липучка.
- А ты начни с самого начала, - посоветовал я. Набравшись смелости, она начала:
- Ой, Шура, ты должен мне помочь! Заявление одно составить… Очень важное! В горсовет. Понимаешь?
Я покачал головой: дескать, пока ничего не понимаю.
- Ну, в общем, дело такое, - стала объяснять она. - От станции до нашего города - довольно далеко. Да ещё дорога в гору… А автобуса нет. Хоть на себе вещи волоки!.. Надо, чтобы автобус ходил.
- А чего ты об этом беспокоишься? - удивился я.
Липучка стала тыкать в меня пальцем, как в чудо какое-нибудь:
- Вот смешно! Не понимает! Люди ведь с вещами приезжают, а автобуса нет. Ну вот, значит, разные… - Тут она замялась, подыскивая подходящее слово. - Ну, в общем, разные несознательные люди всем этим пользуются. На государственных телегах возят приезжих, а денежки себе в карман кладут.
И снова я подумал: "Нет, Липучка не только "ойкать" умеет!"
- Надо написать про всё это, - решительно продолжала она. - Только я сама не смогу: не умею я заявления писать. А ты лучше напишешь! Так что сразу резолюцию красным карандашом поставят. Знаешь, в левом уголке…
"Да, поставят резолюцию красным карандашом! - подумал я. - Двойку с ехидной закорючкой поставят, как Андрей Никитич. До чего же это неприятное дело - быть двоечником! И ещё зачем-то, как дурак, пожимал плечами. Рассказал бы честно про двойку, а то вот выкручивайся теперь!"