Всего за 249 руб. Купить полную версию
Кусков занимался в секции третий год. Он поставил сумку с кимоно и скинул туфли.
- Сейчас тапочки белые примерять будет, - хихикнул кто-то из прихлебателей Монгола.
- Ты что, ты что? - почуял недоброе Монгол.
- Считаю до трёх! - сказал Кусков. Перед схваткой у него всегда холодели щёки и что-то сжималось в животе, словно он становился пружиной - крепкой и жёсткой.
- Раз!
Он увидел, как восторженно и испуганно смотрит на него мальчишка, у которого отнимали деньги, вспомнил все обиды, которые пришлось ему вытерпеть в школе и во дворе на старой квартире.
- Два!
Всегда перед боем он вспоминал, как его били, и старался представить, что перед ним именно тот, кто его бил. "Перед боем нужно разозлиться, иначе не победишь!" Лёшка свято верил в справедливость этих слов.
- Три!
Захват! Рывок!
Монгол завыл, сгибаясь пополам, как складной.
- Заткнись! - спокойно сказал Кусков. - Иначе сейчас мордой в стенку въедешь.
- Отпусти! Отпусти! - стонал Монгол.
- Отдай пацану деньги! И запомни: маленьких обижать нехорошо. В другой раз попадёшься - руки-ноги повыдергаю.
Как нравился себе он в эту минуту! Как приятно ему было быть сильным, благородным, смелым! Как милостиво он выслушивал восторженные слова Штифта:
- Как ты его! Это же сам Монгол, а ты его как!
Ради этого стоило заниматься с утра до вечера. Ради этого он совсем запустил уроки и часами крутил гантели. Что может быть приятнее сознания, что ты сильнее всех, что даже враги твои вроде Монгола почтительно дают тебе дорогу, когда ты возвращаешься с тренировки?
А когда Лёшка стал побеждать на соревнованиях, когда он услышал, как зал, где были его сверстники и даже взрослые, встаёт и кричит: "Кусков! Кусков! Молодец!" - он готов был и ночей не спать ради тренировок…
- Лёха! - сказал Штифт. - Ты извини, мне идти надо. Мать сейчас с работы придёт…
Костёр почти погас, сизый дымок струился над багровыми углями, что уже подёргивались белёсым пеплом.
- Иди! - сказал Кусков. - Иди.
- Лёш! - сказал Штифт. - Если тебе что-нибудь нужно будет, я того… Я даже денег могу…
- Спасибо тебе, Штифт! - сказал Лёшка, пожимая товарищу руку, и вдруг подумал, что знаком он с ним больше года, а так и не знает его имени. Он посмотрел ещё на его щуплые плечи, на конопатый нос, на курточку, из которой торчали худые руки, похожие на гусиные лапы.
"Как тебя на самом деле-то зовут?" - хотел спросить он Штифта, но не решился.
Глава третья
Альберт Кусков - лишний человек!
Часа через два Кусков сидел на тонконогом табурете-грибе в баре и тянул через пластмассовую соломинку фруктовый сок из высокого стакана. В зеркальной стойке за пёстрыми бутылками отражалась его конопатая физиономия, пустой зал и стулья, перевёрнутые на столики. В сумраке бара их ножки напоминали щупальца диковинных животных, играла тихая музыка, и хотелось думать о чём-нибудь иностранном.
Можно было даже глаза не закрывать, чтобы представить себя где-нибудь в Чикаго или в Рио-де-Жанейро, где полно кольтов и гоночных автомобилей. Сутулясь у стойки, Кусков воображал себя благородным гангстером. Он смотрел все фильмы, где были вот такие усталые, молчаливые - настоящие мужчины. Он и сам мог бы, как они, бросить последний доллар на стойку, сказать "Прощай, малыш!" бармену и тах-тах из пистолета… Или - раз в зубы, р-р-раз ногой!
Кусков даже имя себе новое подобрал, оно больше подходило к той роскошной романтической жизни, о которой он мечтал в баре.
Сначала он потребовал от своих знакомых, чтобы его теперь называли Аликом. Все согласились. Штифт не в счёт, с ним Кусков на эту тему не разговаривал, и во дворе его звали по-прежнему: Лёха. Алёша - это фактически и есть Лёха, а вот Алик - совсем другое дело, это уже Альберт!
Правда, Кусков никому ещё этого не говорил, но к себе иногда уже обращался по-новому: "Не горюй, Альберт! Держись, Альберт!"
Больше всего на свете Кускову хотелось встретиться с таким человеком, как в иностранных боевиках. Сильным, мужественным, с которым можно пойти в огонь и в воду! Алёшка готов был бы ему ботинки чистить и от шальной пули своим телом закрывать…
Но к сожалению, ни разу ещё не видел Алёшка-Альберт человека, что хоть отдалённо напоминал бы благородного гангстера или шерифа. Вокруг были всё какие-то обыкновенные люди вроде Штифта или Ивана Ивановича… Мечта была недоступной!
Да что говорить - всё было недоступно Кускову! Не мог он швырнуть эффектно на стойку последний доллар, потому что никогда настоящий доллар не то что в руках не держал, но и не видел.
Можно было, конечно, кинуть полтинник или двадцать копеек, но и в этом не было нужды. Барменом был Кусков-старший - Алёшкин отец, и мальчишка мог сидеть в баре и тянуть сок сколько угодно. Бесплатно.
Отца Кусков немножко побаивался, уж слишком отец был красив: в "фирме" с ног до головы. Да и потом, отец иногда такое устраивал…
Однажды сделал Алёшке коньячный коктейль и потом неделю рассказывал со смехом приятелям, как "пацану рожу перекосило".
Алёшка никогда не знал, что отец выкинет в следующую минуту. С того самого момента, когда после приезда в город Кусков пришёл к отцу знакомиться, а отец сразу подарил ему десять рублей, сумму умопомрачительную, чувство удивления перед ним не проходило.
Отец, когда десятку дал, долго разговаривал. Алёшка всё запомнил.
- Бери! Бери! - говорил отец. - Мужик с деньгами уверенней. В них всё. Вот приходит ко мне в бар какой-либо инженеришка. Так на него смотреть тяжело: весь извертится от стеснения. А ведь лет двадцать штаны на партах протирал, мозги упражнял. А я семь классов кончил, восьмой - коридор, он сто двадцать, ну от силы двести пятьдесят в месяц имеет, а я сороковку за вечер! Понял! Вот отсюда она и уверенность в жизни! Я на юг приеду - живу в своё удовольствие, как министр. Шампанским могу ноги мыть… А он на этот отпуск деньги копит и ничего, кроме моря, не видит, да и то на общем пляже.
- Человек не для этого живёт! - сказала мать, которая до этого слушала молча. - Он там красоту и счастье найдёт, где ты и не заметишь! Ему твои краденые да холуйские сорок колов не нужны… Что у тебя кроме этих денег поганых и есть?
Никогда Алёшка не видел мать такой. Она редко сердилась, а тут прямо на крик срывалась.
- Не слушай ты её! - сказал отец. - Деньги - большая сила! Понял?
Алёшка понял! Он понял, что учиться совсем не обязательно.
"Вот дзюдо, - сказал отец, - это вещь стоящая. Мужик должен уметь за себя постоять и кое-кому вправить мозги при случае!"
Мать была против спорта, мать долдонила: "Учись, учись!", а отец прямо сказал: "От ученья мозги сохнут!"
"Он меня всегда понимал и жалел", - думал Алёшка, сидя у стойки бара и любуясь отцом, который ловко протирал фужеры и рассматривал их на свет. Когда Алёшка рассказал ему, что произошло, отец долго смеялся и приговаривал: "Замуж собралась! Ну ты подумай! Ты подумай!"
И сейчас он всё ещё хмыкал себе под нос и крутил головой.
Алёшка представил себе, как они теперь заживут, как он будет помогать отцу в баре. Ему выдадут такую же коротенькую фирменную курточку с монограммой ресторана, при котором был бар, галстук-бабочку с блюдце. Он сделает себе у настоящего мастера в салоне причёску и будет зарабатывать не хуже отца! Пусть не сорок рублей, но уж десятку всегда! Он для бара - находка: молодой, со знанием дзюдо на уровне первого юношеского разряда.
Если тут кто начнёт порядок нарушать… Ему только скажут: "Альберт!" - Алёшка моментально нарушителя морским узлом завяжет и вышвырнет.
Он подумал о том, как однажды встретит своих одноклассников или бывших товарищей по команде и пригласит их всех в бар! И сделает для них самый дорогой коктейль: "Огни Москвы", или "Аист", или "Весеннюю мелодию" - хоть тридцать штук! И всё бесплатно! Пусть знают, что за человек Альберт Кусков.
Когда Кусковы переехали в новый район, в новую квартиру, и Алёшка пошёл учиться в новую школу, его уже никто не дразнил. Школа только что организовалась, все ребята в классе были новички. А что Алёшка иногда говорил немного на "о", никого не волновало. В классе некоторые заикались так - двух слов выговорить не могли, и то ничего.
Наверно, время дразнилок прошло! Подросли. Поумнели. А может, класс попался такой дружный. Алёшка над этим не думал. У него всё равно с классом отношения не сложились.
Он привык жить от тренировки до тренировки, а всё остальное время считал большой переменой. И на уроках ничего не делал - так, водил авторучкой в тетрадке для вида, чтобы учитель не приставал, а вообще-то "расслаблялся" и ждал звонка.
Настоящая жизнь начиналась для Лёшки вечером, когда он надевал кимоно и выходил на татами. Иногда, правда, становилось Кускову как-то не по себе оттого, что он один.
В классе все быстро сдружились, ходили вместе в кино, друг к другу на дни рождения, но всё это Алёшку не касалось. Пионерские сборы он не посещал, металлолом не собирал, газету не выпускал…
"Некогда мне ерундой заниматься", - говорил он, когда поначалу ребята пытались его вовлечь в свои дела. Ему нравилось вот так, по-взрослому отвечать им.
В начале этого года то один, то другой Алёшкин одноклассник подходил к нему - предлагал "на буксир" взять. Дольше всех одна девчонка приставала - Вера Комлева. Даже домой к нему приходила, пока однажды Лёшка не пригрозил, что, если она не отстанет, он её отлупит.
На другой день в классе с ним никто не разговаривал, словно его и в школе не было.