Всего за 249 руб. Купить полную версию
- Отец мой резал. Мастер он был, я к старости только так резать научился… Неужто хлам?
- Не слушайте! Не слушайте никого! - сказал вдруг Вадим и, отодвинув Лёшку, шагнул к старику. - Кого вы слушаете? - сказал Вадим. - Кого? - И он глянул на толпу так, как смотрел в городе на Лёшкиного отца, словно тут никого не было… Или как на иностранцев, когда говорил, что они ничего в искусстве не понимают.
- Эх вы! - сказал мужик в зелёной шляпе, помогая старику поднять доски на машину. - Ещё спохватитесь.
- Это искусство! Народное искусство, - сказал директор и сам стал отрывать третий наличник.
- Да ладно! - сказал дед Клава. - Чего уж теперь. Ломай!
Трактора натянули тросы, изба накренилась ещё больше, крыша поползла в сторону, и вдруг разом, как картонный домик, всё повалилось и стало раскатываться по брёвнышкам. Туча пыли взвилась над горой обломков и щепок.
Ошалелый кот выскочил неизвестно откуда и взлетел на дерево.
- Во! - закричал Катин братишка. - Лазер! Лазер! Слезай! Не бойся! - Он с другими малышами, что приехали посмотреть, как будут сносить деревню, стал сманивать кота. Лёшка тоже было пошёл с ними, но оглянулся, увидел старика Клавдия и остался.
Дед стоял на бугорке и смотрел на то место, где прежде стояла его изба.
Ветер надувал парусом его белую рубаху, подпоясанную узеньким ремешком, вздымал редкие волосы. Бабушка Настя подошла к нему и потянула за рукав, и они пошли прочь, к автобусу, который стоял на дороге.
Старик Клавдий всё оглядывался, спотыкался и оглядывался на то место, где два бульдозера сгребали в кострище трухлявые брёвна.
Глава тринадцатая
А вы чьих?
- Руки вверх! - закричал Катин братишка. Он вытащил из горы мусора какую-то латунную штуку.
- Смотри ты! - сказал мужик в шляпе. - Кран! От самовара! Ишь ты! - Он судорожно дёрнул кадыком. - Эй, пацан. Ну-ка, покажи…
- Ага, - спрятал за спину руку мальчишка.
- Покажи! - сказал Кусков.
У мужика было такое выражение лица, словно он увидел давнего знакомого.
- Вот тебе раз, - сказал он, качая на руке старинный кран от самовара. Кто самовара не видел, тот бы, наверное, и не сообразил, что эта латунная болванка с прорезью - кран. А вот на самой головке её сидел кружевной, весь прорезанный петух. - Эх! - вздохнул он. - Тут ещё свисток был, когда чай разливали, свистел.
Большая мозолистая рука мужчины заметно дрожала.
- Слушай, - сказал он Катерининому брату, - сменяемся? Я тебе вот ножик… Тут два лезвия. - Он стал шарить в карманах.
- Бизнес! - сказал Лёшка. - Меняйся!
Мальчишка вдруг посерьёзнел и сказал:
- Мне папа меняться не велит. - Он жадно глянул на ножик и вздохнул. - Так берите, я же эту штуковину не покупал, а нашёл. Значит, она не моя…
Первый раз в жизни Лёшка Кусков своими глазами видел, чтобы кто-то отказывался от обмена.
- Чей же ты будешь? - наклонился к нему мужик. - Не Хвоста ли сын?
- Какого ещё Хвоста? - надулся мальчишка. - Я Стамиков Федя.
- Которых Стамиковых? Сапожника, что ли, внук? Или тётки Пантелевны, которая на угоре жила…
- Не! - сказал Федя. - Пантелевна давно в город уехала. Я Сергея Степановича сын.
- Я и говорю - Хвоста.
Мужик пояснил:
- Мы ж вместе в школу бегали. Он коню хвост на леску отрезал, вот его Хвостом и прозвали.
Мужик сел, вытащил из кармана пачку папирос, судорожно закурил.
- Ходи сюда!
Федька подошёл.
- Маму у тебя не Любой ли звать?
- Тётей Любой! - кивнул мальчишка.
- Вон, значит, как! - сказал мужик. - Я и то гляжу, похож ты на Любу. И на Хвоста похож. Ай да Серёга…
- Дяденька, - спросил Федька, - вы-то чьих будете?
- Я дальний! - потупился мужик. - Вот вишь, как успел: всё ж застал последнюю избу в деревне. А мог приехать на день позже и места бы не нашёл. Свободное дело.
Он достал из кармана белый платок и, как величайшую ценность, завернул в него кран с петухом.
- Вот! - сказал он Лёшке. - Мыкаешься по свету… Всё счастье ловишь, а и не заметишь, как от родного дома один самоварный кран останется. Вот так-то…
Ногти на руках у него были круглые, крепкие, некоторые отбиты.
"Строитель", - решил Лёшка.
- Где оно, счастье-то? Всё раньше думал - в заморских землях. А оно вот где! Спохватишься потом, а уж возвращаться-то некуда.
- Вы в посёлок поезжайте! - сказал Кусков.
- Хе! - усмехнулся горько мужик. - Да я в таком же посёлке живу! Посёлки-то, милый, все одинаковые, а вот деревни такой больше во всём свете не было… Это я тебе точно говорю, уж я-то повидал всякие края на своём веку…
- Что ж, - сказал Вадим. Он стоял рядом и слышал весь разговор. - Что ж, люди по этим посёлкам скучать не будут?
- Отчего ж, - сказал мужик, докуривая. - Будут и по ним скучать. И они тоже кому-то будут родина. Только не скоро это ещё будет. Мне бабушка моя сказывала: домовой живёт в доме. Человек из дому уходит, домовой в одиночестве скучает, вот человека домой и тянет… А домовые, слышь, тоска по дому, - он задавил окурок о ладонь, и Кусков подивился, как он руку не обжёг, - домовые в посёлках ещё не завелись… Вот так-то. А ножик возьми! - сказал мужик Федьке. - Это я тебе дарю на память о нашей деревне…
Он встал и пошёл к автобусу, куда садились приехавшие смотреть, как будут ломать деревню.
- Федя! - кричала какая-то женщина из кабины грузовика. - Домой поехали! Мать зовёт.
- А костёр? - расстроился мальчишка.
- Потом посмотришь. На той неделе Глинянку ломать будут.
- До свидания, - крикнул мальчишка Кускову и Вадиму, - приходите в гости. Мы на пятом этаже живём теперя! У нас из окна далеко видно.
Фырчали, отъезжая, грузовики, гремели бульдозеры. Школьники помогали грузить на самосвалы яблони, которые экскаватор вынимал прямо с землёй.
- Пойдём! - сказал Вадим. - Мы в лесную избушку перебираемся.
Все их вещи уже лежали на телеге. Незнакомый старик поправлял на лошади упряжь.
- Тронулись, что ли? - спросил он, впрыгивая на передок.
Кусков уселся сзади с Вадимом, телега тронулась и скоро въехала в лес.
- Не сказал чьих? - спросил вдруг возница.
- Что вы говорите? - переспросил Вадим.
- Ну этот, в шляпе, фамилию свою не сказал? - спросил старик.
- Нет.
- Вот я и гадаю: чей он? Да разве угадаешь. Ну! - крикнул он, сбивая с крупа лошади слепня. - Много их отсюда за счастьем поехало…
Телега раскачивалась, прыгая по корням, что густо пересекали дорогу.
- Да! - вздохнул вдруг Вадим каким-то своим мыслям. - И остался один кран с петухом, да и тот сломанный…
Глава четырнадцатая
Лесное житьё
Часа через два они заехали в такую глухомань, что удивительно было, как это лошадь ухитряется тащить телегу: дорога совсем исчезла. Кускову то и дело приходилось наклоняться, защищаясь от ветвей. Вадим лёг на дно телеги.
Охотничья избушка вывернулась откуда-то сбоку. Она стояла на самом краю леса. Сразу за ней начиналось кое-где утыканное кривыми сосенками и чахлыми берёзками болото.
Лёшка даже не сразу догадался, что это избушка. Она так вросла в землю, что больше походила на землянку или погреб. На крыше её густо росла трава и даже кусты. Внутрь свет шёл от двери, окон не было. Вдоль стен тянулись нары, в углу была навалена груда камней.
- Это вёшала! - показал старик на колышки, вбитые в стену. - Одёжу сушить! Над очагом, значит.
- А готовить где? - спросил Кусков, понимая, что это, наверное, его обязанность.
- Готовить на улице. На костре. Здесь дымно.
- Не могли печку сложить! - буркнул Лёшка.
- Могли, да не стали! - значительно сказал старик и уехал.
Тишина навалилась на Кускова, точно они с Вадимом остались вдруг на необитаемом острове. Вроде только что гудели машины, валились старые избы, грохотали бульдозеры, а теперь будто и не было ничего, будто это был сон.
Лёшка собрал для костра хворост и, когда вновь вошёл в избушку, чтобы взять консервы, увидел, что Вадим по всем нарам разложил свои наброски и рассматривает их.
- Сколько я в технике растерял за эти годы! - сказал он, ни к кому не обращаясь. - С другой стороны, кому это нужно? Вот видишь! Видишь, Альберт! - повторил он, небрежно сгребая наброски в папку. - Я как старая полковая лошадь, заслышавшая голос трубы! Начал наброски просто так, вернее, для иных, отличных от рисования целей, а вот теперь не могу остановиться… Ну ладно, - сказал он, переобуваясь в болотные сапоги, - я пойду поброжу вокруг, а ты не отходи от избушки - заблудишься!
- Куда я пойду! - засмеялся Лёшка. - Я королевский обед буду готовить.
Ему совсем не хотелось, чтобы Вадим уходил. Ему ужасно не хотелось оставаться одному.
Он собрал в кучу хворост. Нашёл в вещах газету и поджёг её. Бумага быстро сгорела, костёр подымил и погас. Сколько раз поджигал костёр Кусков, столько раз невесть откуда взявшийся ветерок гасил его. Лёшке стало казаться, что ветер дует со всех сторон. Он уже и курткой заслонялся, и чуть ли не в самый костёр залез, а ветки так гореть и не начали. Больше газеты не было.
Лёшка плюнул с досады в костёр и среди вещей в рюкзаке Вадима увидел бутылку с надписью: "Растворитель". Бутылка пахла спиртом и олифой.
Воровато оглянувшись, Кусков вылил половину на хворост. И, торопясь, ломая спички, поджёг.