Весь класс тихонько, но дружно ахнул, а Татьяна Игоревна спокойно спросила Юру, когда он встал на ноги:
- Твоя фамилия Чебоксаров?
- Чебоксаров…
- Хорошо. Садись, Чебоксаров. Прошу тишины, ребята!
И она продолжала урок как ни в чем не бывало, а Юра сидел и чувствовал, что у него все внутренности корчатся от стыда и унижения. Ведь придя впервые в класс, Татьяна Игоревна взяла журнал и устроила беглую перекличку. При этом она лишь мельком взглядывала на того, кто вставал, услышав свою фамилию. К Юре она с тех пор ни разу не обращалась, а теперь вдруг сразу поняла, что он - Чебоксаров. Ну, ясно! Бурундук предупредил ее, что есть в седьмом классе такой Чебоксаров, который из кожи лезет вон, чтобы произвести впечатление, проще говоря, любит "выпендриваться", а вы, мол, Татьяна Игоревна, не обращайте на это внимание.
И вот теперь за учительским столом стоит она, красивая, спокойная, словом, та, перед кем выпендриваются, а за три парты от нее сидит он - тот, кто выпендривается, жалкий, съежившийся от стыда.
И конечно, именно в такой день Татьяна Игоревна вызвала Юру к доске, предложила доказать теорему Пифагора. Никакой радости это ему не доставило, хотя он прекрасно знал теорему. Как видно, на нервной почве у него стало першить в горле и ему чуть ли не после каждого слова приходилось откашливаться.
- Пятерка, Чебоксаров. Садись, - равнодушно сказала Татьяна Игоревна, и он уныло поплелся на свое место.
По окончании урока наступило самое худшее. Зазвенел звонок, ребята повалили в коридор, и когда Юра проходил мимо учительницы, та сказала негромко:
- Чебоксаров, задержись на минуту. - А когда класс опустел, она добавила: - Мы сейчас пройдем с тобой к директору.
На душе у Юры стало уже совсем тошно. Он хотел бы крикнуть: "А я не хочу, не желаю!" и убежать, но понял, что это будет расценено как трусость, и сказал хладнокровно:
- Пожалуйста! Пойдемте.
Татьяна Игоревна рассказала Бурундуку, как Чебоксаров вошел в класс на руках, и Юра увидел, что директор заметно покраснел.
- Гм! Да! Садитесь, пожалуйста! - сказал он после долгой паузы.
Учительница села, а Чебоксаров предпочел остаться на ногах. Бурундук после этого еще долго молчал. Наконец он заговорил:
- Понимаете, Татьяна Игоревна… Тут в этом деле моя вина. Это я подсказал Чебоксарову такую мысль, чтобы на руках ходить. Это я, понимаете ли, сам перед ним на руках ходил.
Юра заметил, что учительница если не ошеломлена, то, по крайней мере, озадачена. А Бурундук продолжал. Он говорил, что ходил на руках, желая показать Чебоксарову, как это дешево дается - произвести эффект какой-нибудь глупостью.
- Так что вы уж извините меня! - закончил он. - Мой педагогический эксперимент, если так его можно назвать, не удался. Не сообразил я. Не сообразил, с кем имею дело. А Юру уж давайте не наказывать. И родителям его не сообщать. Тут я сам виноват. Я виноват.
Даже всегда невозмутимая Татьяна Игоревна оторопела от такого признания директора.
- Хорошо, Данила Акимович, - пробормотала она и, не добавив ни слова, вышла из кабинета.
Данила Акимович придвинул к себе какую-то деловую бумагу и стал просматривать ее. В это время зазвенел звонок об окончании перемены.
- Иди, Чебоксаров. На урок опоздаешь, - сказал директор, не отрываясь от бумаги.
И самолюбивый, так жаждущий популярности Юра не то чтобы ушел, а, как ему показалось, уполз из кабинета. И когда он поднимался на второй этаж, ему продолжало казаться, что он не идет, а ползет по лестнице, извиваясь, как червяк.
В тот же день Юра получил две двойки, потому что думал только о своем. В конце учебного дня он сменил в раздевалке тапочки на валенки, надел теплую куртку и шапку-ушанку и стал ждать во дворе, когда появится Данила Акимович.
Наконец директор вышел. Мороз был за тридцать, но Бурундук, по своему обыкновению, бегал домой в одном костюме и без шапки: ведь между школьным крыльцом и крыльцом жилого дома было не больше двадцати метров. Вот тут ему загородил дорогу Юра Чебоксаров.
- Данила Акимович, разрешите с вами поговорить! - сказал он каким-то особенным, звенящим голосом. При этом правый уголок губы да и правая щека его слегка подергивались.
- Знаешь, - сказал директор, - пойдем-ка в сени. А то ведь ты во как одет, а я - во как!
Они поднялись на крыльцо "летнего клуба", открыли и закрыли за собой две утепленные двери и поднялись по деревянной лестнице на площадку между этажами.
- Ну… здесь тоже не тропики, а разговаривать можно. Что ты хотел сказать?
Правая щека у Юры задергалась сильней. Он пристально смотрел на директора.
- Данила Акимович! Хотите… хотите, теперь я вас удивлю? Даже переудивлю. Хотите?
- А каким же образом переудивишь?
- А вот каким: больше я ни одного замечания не получу.
Данила Акимович улыбнулся.
- Это интересно! Только погоди! Какой срок ты устанавливаешь, чтобы меня переудивить: три дня, неделю, месяц?
- Нет! Просто до окончания школы. Вот этой школы.
Данила Акимович улыбался, поглаживая подбородок.
- Да-а! Это действительно… Если это тебе удастся, ты, и правда, меня переудивишь. Ну, давай, поглядим.
Тут Юра почувствовал, что лучше будет резко оборвать разговор именно в этот момент.
- Хорошо, Данила Акимович! До свидания! - сказал он и, не добавив ни слова, убежал вниз по лестнице.
А в июне, когда почти все, окончившие седьмой класс, готовились к экспедиции в тайгу, Данила Акимович случайно встретил Юру на улице и остановился.
- А ты, Чебоксаров, и впрямь умеешь удивлять. Ведь с тех пор ни одного замечания!
Юра усмехнулся:
- Погодите, Данила Акимович. Ведь я сказал - до окончания школы.
- Это правда. Но и три с половиной месяца кое-что значат. В поход идешь?
- Иду, конечно.
Юра ответил так, будто он не сомневался, что этот вопрос решенный. На самом деле он не был уверен, что его возьмут в поход, но самолюбие не позволило ему прямо спросить об этом Акимыча. Вдруг тот скажет: "Погоди, голубчик, я еще не уверен, что ты не выкинешь чего-нибудь там, в лесу". Он прилетел домой, как говорится, на крыльях радости и сразу принялся за сборы, но через день слег с острой болью в горле и с температурой в 39. Выздоровел он лишь через две недели после отправления экспедиции в тайгу. Теперь он сидел на крыльце рядом с подругой по несчастью Надей.
Глава XV
Слева послышалось постукивание палкой по деревянному тротуару. Все посмотрели в ту сторону.
К крыльцу приближалась сгорбленная старая женщина. Несмотря на жару, на ней был длинный серый плащ и очень большой черный берет. За ней шла маленькая, коротко остриженная девчонка со светлой челкой на лбу. Это была Альбина - дочка заведующего роно Лыкова, перешедшая в третий класс. За Альбиной шел Демьян - сын школьной уборщицы тети Вали, жившей в одном доме с Бурундуком. Оба они следовали за старухой, подражая ей, опираясь на палки - точнее, на какие-то ветки с обломанными сучками, делая рожи за спиной старухи и показывая языки.
Увидев это, Чебоксаров встал, прислонил гитару к перилам крыльца и, сбежав с него, шлепнул по затылку сначала Альбину, потом Демьяна. Старуха в это время остановилась, оглядываясь, увидела расправу Чебоксарова над малышами и, постукивая палкой, мелкими шажками приблизилась к нему.
- Ты… ты как смеешь драться?! - закричала она. - Твоя… твоя фамилия! Говори!
- Чебоксаров, Ядвига Михайловна… - слегка растерянно ответил Юра.
Ядвига Михайловна смотрела на него глубоко запавшими выцветшими глазами с очень маленькими, в булавочную головку, зрачками.
- А почему… почему, Чебоксаров, ты не в классе? Почему разгуливаешь во время урока? - Ее подбородок под крючковатым носом дрожал, и она мелко постукивала палкой.
Юра знал странности бывшей учительницы, но теперь он опешил и отступил на шаг.
- Сейчас нет уроков, Ядвига Михайловна, - напомнил он. - Ведь сейчас лето, каникулы.
Ядвига Михайловна вдруг притихла и стала оглядываться, проводя двумя пальцами по лбу.
- Да!.. Каникулы… - пробормотала она растерянно.
Пока она оглядывалась, Юра шагнул к Наде и шепнул:
- Дуй что-нибудь про литературу! Про Есенина какого-нибудь!
Надя встала.
- Здравствуйте, Ядвига Михайловна! Вы меня узнали?
Ядвига Михайловна спокойно смотрела на Надю бесцветными глазами.
- Нет. Извини! Не узнаю.
- Я - Надя! Надя Волкова.
- Надя Волкова… Какая же это Надя Волкова?
- Ну… вы помните, мы с вами третьего дня о поэзии толковали, о Блоке, о Есенине…
Ядвига Михайловна помолчала и снова обратила на Надю свои глаза, прищуренные на этот раз в улыбке.
- А! Это - которой Александр Блок не понравился. Не удостоился такой чести.
- Не! - обрадовалась Надя. - Вот вы меня и признали! - Она повернулась и для вида смахнула мешком с орешками пыль с одной из ступенек. - Садитесь, Ядвига Михайловна, присаживайтесь.
- Благодарю, - вцепившись одной рукой в перила, а другой опираясь на палку, учительница медленно села.
Надя села рядом с ней, Юра остался стоять, заложив руки за спину. Луиза с Хмелевым то поглядывали на старуху, то переглядывались между собой, а Демьян с Альбиной предпочли остаться в сторонке. Некоторое время все молчали. Ядвига Михайловна смотрела на тот берег реки. Вдруг она произнесла:
- А где же сарай? На том берегу стоял? Или снесли его?