Еще когда у того старого ученого фотографические пластинки испортились сквозь бумагу, то Мария Кюри еще тогда же подумала, что в этом камне, который на пластинках полежал, есть какое-то особое вещество и от него, наверное, идут невидимые лучи. А тот ученый не мог догадаться. Сначала он даже подумал, что это от того, что камень солнечными лучами напитался.
Проработала она сколько-то лет и напала на следы радия. Тогда стали они с Пьером добиваться, чтобы им дали две-три тонны этой самой урановой руды для исследования, но руда была дорогая, так что денег у них не хватило. Тогда они стали ходатайствовать, чтобы им хоть отбросы этой руды продали. Долго ничего не выходило: австрийское правительство знало, что этой руды больше нигде во всем мире нет, а потому и не соглашалось. А сами австрийцы не умели из нее радий добывать и не знали, как. Только одна Мария Кюри умела. Но им все равно, никак не соглашались продать: "Нам самим нужно,
мы из нее металл уран добываем". А отбросы им и совсем не нужны были.
- Как собака на сене! - заметил Коля Ершов.
Рассказ продолжался:
- И смешно ведь для нас, как им з конце концов эти отбросы удалось достать. Английский принц имел очень большое влияние при австрийском императорском дворе. Так вот французы сначала к нему обратились, а он уж у австрийцев выпросил. Дали, наконец, несколько тонн урановых отбросов.
- Ну и ну! Порядочки! - вскричал Бутылкин и, охваченный негодованием, топнул ногой и швырнул кепку на землю.
Ребята расхохотались.
- А что, вт самом деле! - ворчал несколько смущенный Бутылкин, поднимая свой головной убор и отряхивая его.- Их бы к нам с мужем-то, в Советский Союз: у нас бы для таких ученых из-под земли все достали! Товарищ Сталин только сказал бы - и все бы им предоставили. Работайте только... Хоть пускай миллионы рублей стоит...
- Да и не стали бы товарища Сталина трогать,- возразил Ершов. - И так бы им все живо предоставили. Такой бы институтище для них где-нибудь на Ленинских горах сгрохали!..
- Вот, - продолжала Маруся. - А от своего правительства они много лет даже лаборатории простой и то не могли добиться - в каком-то сарае с разбитой стеклянной крышей работали. А во Франции зимой почти не топят, потому что ведь очень больших холодов там нету...
- Я тоже читал про это,- подтвердил Бутылкин.- Там зимой в постель грелки кладут, если холодно... Ну, ладно, ладно, рассказывай, не будем больше тебя перебивать, - заверил он Марусю, увидев, что та недовольна.
Он вынул из кармана кожаной тужурки большой зачерствелый крендель, не поморщившись, раздавил его левой рукой и поделился с товарищами. Маруся и Катя отказались.
- Дали им, наконец, барак со стеклянной крышей. И не было там ничего, даже вытяжного шкафа не было, так что пыль и разные вредные газы никак не удалялись, и приходилось окна раскрывать или на открытом дворе работать. Да они так и делали. Была у них плохонькая чугунная печка и еще классная доска: Пьер Кюри любил почему-то
свои вычисления мелом на доске писать... Ну, еще столов несколько, сплошь завалены этой самой рудой - "урановой смолкой", отбросами, конечно,- и еще громадный чугунный бак... Вот и все... И они проработали здесь одни целых два года. Мария Кюри иногда по целым часам горную эту породу перемешивала в чугунном баке... По двадцать килограммов! А сколько она тяжестей перетаскала, если бы вы знали, ужас!.. И ведь на портретах она маленькая, тоненькая...
- А муж? - спросила Катя.
- Таскал и он. Да ведь только он не всегда с ней работал: ведь надо было кому-то деньги зарабатывать. Он студентам лекции читал. Все-таки ведь главную работу по радию Мария Кюри сделала, а он только помогал... - сочла нужным добавить Маруся .- Очень им тяжело было. Им даже служителя не дали. И уж пьеров служитель по своему доброму желанию приходил помогать им, когда у него свободное время было. Он очень о них заботился, и потом сама Мария Кюри о нем даже в книге написала и благодарила его перед всем миром... Но все-таки очень тяжело приходилось. И холодно! Тогда они подойдут к печке, погреются и выпьют по стакану горячего кофе... Или начнут гулять под руку - пол в сарае был асфальтовый - и разговаривают, как хорошо будет, когда они чистый радий добудут, как их все станут благодарить... Они и ночью туда приходили. И вот оба они, как ребятишки, радовались, когда войдут в темное помещение, а кругом в темноте - на столе, на полках - слабые огоньки светятся, вроде светлячков...
- Ой, как красиво, наверное! - сказала Катя, прижимаясь к плечу подруги.
- Это радиева руда светилась так,- пояснила Маруся.
- Позволь, Чугунова, - усомнившись, спросил Ершов. - Ведь у радия-то лучи невидимые?.. Как же они светились?
- Не самый радий светился, а руда... Его-то собственные лучи не видно, а другие некоторые вещества от них светятся в темноте...
- Так, так, - проговорил удовлетворенно Ершов: ему было страшно приятно, что Маруся знает и не спутала ничего.- Ну, ну, рассказывай дальше...
- Наконец, научились они добывать чистый радий и стали его добывать. Весь мир узнал! Телеграммами их засыпали!
- Все равно как папанинцев, - тихо заметил Ершов.
- Ученые к ним стали ездить, корреспонденты... А капиталисты стали миллионы золота предлагать: только откройте, пожалуйста, ваш секрет... А они говорят: никакого мы секрета скрывать и не думаем. И взяли все напечатали: из чего и как надо радий добывать. И весь мир узнал... А им предлагали патент взять, и тогда уж никто бы в мире без их согласия не мог радий добывать, а сначала заплати им деньги, а тогда уж и пожалуйста!.. Они даже некоторым ученым дарили понемножку радия. Одному старому знаменитому ученому Пьер Кюри подарил малюсенькое зернышко радиевой соли в запаянной ампулке, так тот чуть с ума не сошел от радости, всем показывал и хвастался, что у него радий...
- Слушай, Чугунова, - перебил ее Миша Бутылкин. - А что в нем такого ценного?
Он давно собирался задать ей этот вопрос, но все не решался: боялся, что засмеются над его невежеством. А оказалось, и остальные ребята не знали. Одна только Чугунова.
Она ответила:
- Как, "что ценного"? Да я читала, что в одном только грамме радия столько скрыто силы, сколько в тридцати пудах каменного угля, если сжечь их. Из радия вечно лучи идут и тепло...
- Так что он горячий?
- Да нет, так-то его и не почувствуешь: оно слабое тепло, но вечно, вечно идет, и никогда это тепло не ослабевает, и лучи тоже...
- Брось! - сказал недоверчиво Бутылкин и даже махнул рукой.
- Вот чудак! - усмехнулась Маруся.- А если я тебе говорю?! Конечно, не вполне вечно: четыре тысячи лет беспрерывно! Хватит с тебя?
У слушателей вырвался возглас изумления. Гордясь произведенным на них впечатлением, Маруся продолжала:
- И никак этих лучей прекратить нельзя: хоть заморозьте радий, хоть его под паровым молотом в пыль раздавите, хоть в пар обратите - все равно из этого пара столько же будет лучей идти, столько же тепла!
- Вот черт какой! - сказал Бутылкин, покачивая головой.
- Я читала, что если бы радий сразу, в один миг, мог все свое тепло отдать, так он бы страшнее всех динамитов, нитроглицерином был... А то ведь за четыре тысячи лет!.. Да и то Пьер Кюри сказал, что если бы у него лежал на столе кусок радия величиной с кулак, так он бы и подойти к нему побоялся...
- Ого!
- Слушай, да неужели у них за все время даже с кулак радия не набралось? - опросил Петя Г орный.
Маруся рассмеялась:
- Вот чудак! Да во всем мире-то столько не наберется. А уж чуть не сорок лег добывают. И специальные заводы настроены.
Некоторое время ребята молчали, подавленные всеми этими сообщениями. Потом Ершов спросил:
- Ну хорошо. Допустим, даже лежал бы у него кусок радия величиной с кулак, - ну и что ему, Пьеру Кюри, сделалось бы? Ведь, говоришь, радий-то совсем не горячий и лучи из него идут незаметно.
- Негорячий... - подтвердила Маруся. - Вот я вам сейчас расскажу случай один. Тому старому ученому - помните? - первый который был, не мог еще радий-то который открыть, - так вот Мария Кюри ему тоже подарила радий в стеклянной ампулке, ну, не больше, как с просяное зернышко... Старик с ним носится, просто-таки наглядеться не может. Вот пригласили его лекцию прочесть насчет радия. Он ампулку с радием в жилетный кармай положил и поехал... Ну, прочел лекцию, приехал обратно, радий из коробки выложил, и ничего. А через день, через два он чувствует, что у него кожа на груди саднит. Посмотрел в зеркало - краснота. А потом болеть стало, болеть, и, наконец, такая язва на груди сделалась, что он ее целый месяц не мог вылечить...
- Вот тебе и негорячий!
- Да. И он всегда так,- продолжала Маруся.- Сначала ничего не почувствует человек, а потом - ожог. Даже если 10 минут ампулку с радиевой солью подержишь, - все равно. Этот ученый потом говорит Марии Кюри и Пьеру, после того как пострадал от радия: "Хоть я и сердит на него, а все-таки люблю..." Радиевы лучи сквозь человеческое тело проходят, ими самую страшную болезнь лечат - рак...
Маруся замолчала, как будто не зная, что еще рассказать ребятам про радий.
- Ну, а Кюри что? - спросил Ершов.
- Кюри? Ей нобелевскую мировую премию дали. Весь мир про них узнал. Знаменитее их уж никого на свете не было... Все с ними познакомиться хотели... Французский министр присылает Пьеру Кюри орден Почетного легиона... Уж самая высшая у них награда... А он отказался и написал письмо: "Вы лучше мне никаких наград не давайте, а постройте лучше лабораторию, а то мне работать негде..."