- Потому что они вечные элементы. Их атомы можно соединить друг с другом. А один из другого сделать никогда нельзя. И уничтожить нельзя.
- А красный-то камень мудрецов?! - вскричал Бутылкин.- Ага! Ты ведь сама рассказывала когда-то, что такой порошок был у алхимиков; бросят они одну щепотку в ковшик ртути, поставят на огонь - и вся ртуть превращается в золото! Помнишь, а? Еще ты говорила, что медаль из этого алхимического золота один император велел сделать! А теперь говоришь: "Нельзя"!
Чугунова смутилась:
- Ну, я так читала... Такая у меня книга была про алхимиков. Не сама же я это придумала!
Ершов пришел ей на помощь:
- Ну, может быть, и существовал такой секрет, а потом потеряли. А потом опять откроют и из ртути будут делать золото...
- Вот, наверное, мы и откроем в нашей лаборатории! - сказал, рассмеявшись, Петя Горный.
- Ты уж, должно быть, думаешь, что дороже золота ничего на свете нет! - возразила Маруся. - А химики могут такое открыть, что золото будет все равно что мусор.
- Подумаешь! Она только одна знает! Платина есть, она гораздо дороже золота.
- Бриллианты еще дороже, - заметил Бутылкин.
Маруся выслушала их, снисходительно улыбаясь.
- И платина и бриллианты - все мусор! - сказала она.- Есть одно вещество такое, что за один только его грамм - знаешь, вот, как порошки аспирина бывают, - так за один такой порошочек этого металла, знаешь, сколько золота дают? Около тридцати кило, почти что два пуда! Этот металл дороже золота в десятки тысяч раз...
- Радий! - одновременно воскликнули Ершов и Петя Горный.
- Ну вот... А ты думаешь, кто его открыл? - продолжала Маруся, обращаясь к Пете Горному. - Химики! И не думай, пожалуйста, что его нарочно искали. Даже и в мыслях ни у кого не было, что есть такое чудо в природе...
- Ну а как же? - спросил Бутылкин.
- А так: Анри Бекерель нашел один камень и положил его к себе на письменный стол, только не просто на стол, а на фотографическую пластинку.
- Ну, ну?
- Ну, положил, и лежал у него этот камень на пластинке, не помню уж теперь, сколько времени...
- А пластинки какие, еще не использованные были? - деловито осведомился Петя.
- Ну, конечно. И завернуты были в черную бумагу.
Петя удовлетворенно кивнул головой:
- Правильно. Так их и надо хранить, чтобы светом не испортило. А скажи, пожалуйста...
Но тут вмешался раздраженный Бутылкин.
- Да не перебивай ты! - вскричал он. - Ну, ну, Чугунова, рассказывай!
- Ну и вот. Понадобились ему фотографические пластинки - снимать. Снял, проявил, а пластинки испорченные!
- Засвеченные! - закричал Петя. - Да как же они засветиться могли, когда ты говоришь, что они в черной бумаге были? Откуда же свет на них попал?!
Маруся ответила на его вопрос не сразу.
- Из камня, - объяснила, наконец, она, - из камня, потому что это был кусок радиевой руды. Там, может быть, одна какая-нибудь пылинка радия всего и была-то. И от радия шли такие особые лучи - они даже и картон и деревянную пластинку насквозь могут пройти... и металлическую, тонкую...
- Да как же он их не видал?
- Потому что они невидимые... Очень просто! Не настоящий свет, а такие радиевые лучи... Но только этот старик, он так и не догадался, что это радий. Это уж потом Мария Кюри-Складовская открыла.
- Вот, поди, ему досадно было: прохлопал-то как! - сказал Бу-тылкин и засмеялся. - Вот, поди, она разбогатела-то! Наверно, богаче всех в мире сделалась? Верно? - спросил он Марусю.
- "Разбогатела!" Как раз! - возмущенная подобным предположением относительно Марии Кюри, ответила Мария Чугунова. - Напротив, когда еще во всем, во всем мире был один только грамм радия, только у нее одной - она его много лет добывала по одной пылинке, стоил он тогда миллион рублей, - так она весь его даром отдала для лаборатории. "Разбогатела!" - еще раз в глубоком возмущении передразнила она Бутылкина.
- А может быть, она богатая была... какая-нибудь капиталистова дочь... вот и дарила. Откуда ты знаешь? - упрямо возражал он.
- Нет, вот ты, если не знаешь, так не смей про нее таких глупостей говорить! - гневно закричала на него Маруся.- "Откуда ты знаешь?" - передразнила она Бутылкина. - Да я тебе могу все про нее рассказать! И когда она родилась... Седьмого ноября тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, - продолжала она скороговоркой. - И кто отец, и кто мать. Мать у нее рано умерла, и она сиротой росла, без
матери... А потом... Да ну тебя совсем! Не стоишь ты, чтобы с тобой о ней разговаривать!
Маруся отвернулась в сторону и даже сделала несколько шагов, как бы собираясь уходить.
- Слушай, Чугунова, - остановил ее Ершов. - Ну чего ты, в самом деле?! На Мишку рассердилась! Ты знаешь, он у нас какой: ляпнет что-нибудь, не подумавши, а потом и сам удивляется... Вот я ему сейчас шею наломаю.
Сказав это, Ершов забрал подмышку голову Бутылкина, нагнул и шутя нанес ему несколько легких ударов по шее Тот, против своего обыкновения, не барахтался, не сопротивлялся: ему тоже хотелось, чтобы Чугунова продолжала рассказ.
- Ну вот! - сказал Ершов и напоследок нахлобучил своему другу кепку до самого подбородка. - Пусть-ка он еще • попробует мешать! Рассказывай, Чугунова, про Марию Кюри. Правда, очень интересно.
- Не буду я, - отвечала Маруся.
К просьбе Ершова присоединилась Катя Зайцева, но и это не помогло. Наконец, видя, что дело плохо, решил переломить свою гордость и Миша Бутылкин.
- Ты вечно такая! - угрюмо проговорил он. - Тебе уж и слово нельзя сказать. Ну, я удивился действительно, что она могла последний свой радий отдать, и на миллион рублей... Я и подумал, что, может быть, у нее отец богатый был...
- Да! Богатый! Когда он был самый бедный учитель физики... Он даже собственную лабораторию устроил, опыты делать, так и то денег не хватало на лабораторию...
И рассказ Маруси Чугуновой вдруг возобновился сам собой, легко и просто.
16
Рассказ Маруси Чугуновой о том, как Мария Кюри открыла радий
- Отец ее, значит, был учитель физики в Варшаве. Он сильно любил науку и все покупал и покупал разные приборы - большая часть жалованья у него уходила на это. Фамилия их была Складовские.
Они были поляки. Это уж потом она получила вторую фамилию, когда замуж вышла за Пьера Кюри. А он тоже был великий физик и математик.
Ну вот! Как подросла она и стала в школу ходить, то начала отцу помогать: лабораторию подметала, с приборов пыль обтирала, пробирки мыла... потом что-нибудь, если потребуется, подержать во время опыта... Наверно, градусы смотрела на термометре, спиртовку зажигала... Бывало так, что у нее платье износится - нужно новое шить, а отцу как раз для нового опыта какой-нибудь прибор хочется купить, а денег мало. Он ей дает деньги на платье, а она говорит ему: "Нет, папа, давай лучше прибор купим, а я похожу еще в старом платье". И возьмет и сама починит платье...
Так она все привыкала, привыкала к приборам и решила про себя, что когда вырастет большая, то обязательно будет физик или химик - больше никто! Но потом, когда она девятилетку ихнюю кончала, она записалась в польский революционный кружок: чтобы бороться против русского царя.
Поляков тогда царь угнетал страшно. Им даже на польском языке учить детей не разрешали... А кто был против, устраивал заговоры, восстания, - тех либо вешали либо в Сибирь ссылали...
...Она тогда и подумала: "Я буду тут физикой заниматься, а весь народ мучается" - и записалась в кружок и стала помогать революционерам...
- И учиться бросила? - спросил Бутылкин.
- Нет, не бросила. А только стала им помогать... Потом она окончила девятилетку и хотела поступить в вуз... А ей, знаете, что сказал директор, когда она заявление пришла подавать? "Поступайте-ка лучше, барышня, на поварские курсы: это вам нужнее..."
- Вот дурачье-то!- вырвалось у Зайцевой. .
- Ну погоди, ничего: она им еше покажет всем. Еще и короли, и принцы, и цари, и ученые разные - все они будут у нее радий выпрашивать... Например, когда она...
Но тут ласково перебила Катя:
- Нет, уж, Марусенька, давай лучше по порядку!.. Ну отказали ей, а она что?
Маруся кивнула головой и продолжала:
- Тогда ей нечего было делать. Учиться дальше не дают, и потом тяжело ей стало смотреть, как польский народ угнетают, а сделать ничего нельзя, и она решила уехать во Францию, в Париж. Там ее приняли в вуз, но жить ей было не на что. Жила она где-то на чердаке и питалась на десять сантимов в день. Зарабатывала она сначала частными уроками, а потом убирала лабораторию и мыла посуду - там же, где училась... За это ей платили, - Маруся задумалась, припоминая, - ну как все равно уборщице...
- Какая она все-таки!.. - со вздохом изумления произнес Миша Бутылкин, покачивая головой.
- Да-а... - сказал в раздумье Ершов.
- И не думайте, что она университет бросила или стала плохо учиться, ничего подобного! Напротив, даже все профессора на нее обращали внимание: она еще студентка была, а знала уж по физике и по химии не меньше их.
Потом она за профессора Кюри вышла замуж. А он-то уж давным-давно был знаменитый ученый. И все равно они жиля бедно. У них даже на домашнюю работницу не хватало денег, а оба служили. Потом у них родились две девочки. И пришлось ей самой, Марии Кюри, с ребятишками няньчиться, и хозяйством заниматься, и еще в университете работать. Правда, ей дедушка очень помогал - доктор старый, пьеров отец: он очень любил внучек и все с ними возился.