Глава V
- Ты четвёртый раз делаешь ту же ошибку, Роберт. Если и дальше пойдёт так, мне придётся поступить, как делают все учителя.
- А как они поступают, отец Родульф? - с напускной почтительностью отозвался весёлый кудрявый мальчик.
Урок проходил в небольшой комнате вверху одной из замковых башен. Сквозь узкие окна виднелись прозрачная извилистая река и деревня в излучине её, а с другой стороны - вершина скалы и красная черепичная крыша замка. Невеликие пространства пашни переходили в густой дубовый лес на вершинах кудрявых холмов. Живые синие глаза маленького ученика так и перебегали от одного окна к другому, забывая о громадной книге из пожелтевшего пергамента, лежавшей на столе.
- Они бьют их, Роберт, крепкой толстой тростью. По пальцам и по спине! - отец Родульф встал, вроде бы собираясь привести своё намерение в исполнение.
- А что делают тогда ученики? - так же бойко продолжал Роберт, и синие глаза его лукаво сверкнули.
- Плачут и исправляются, - ответил окончательно раздражённый монах и, повернувшись спиной к мальчику, протянул руку за тяжёлой тростью. - Ты надоел мне и сейчас это почувствуешь на себе. - Но, обернувшись уже с тростью в руке, монах застыл от изумления: стул воспитанника был пуст, а во всей голой монашеской келье, казалось, негде было и спрятаться.
- Роберт! - раздражённо воскликнул отец Родульф и собрался уже было заглянуть под узкую кровать, как вдруг звонкий смех заставил его поднять глаза: весёлая кудрявая головка выглянула из узкого окна.
- Я очень испугался, отец Родульф, - жалобным голосом проговорил насмешник. - Я скоро исправлюсь и тогда вернусь к тебе. И потом у моего любимого сокола что-то с крылом, нужно посмотреть.
- Ты сорвёшься! - вскричал монах, бросаясь к окну.
- Виноград такой же крепкий, как твоя палка, - донёсся голос мальчика уже снизу. - Я держусь.
Столетняя лоза дикого винограда обвивала поросшую мхом старую башню. Цепляясь за её крепкие узловатые плети, Роберт спускался по отвесной стене с быстротой и проворством белки. Башня стояла над самым обрывом и, сорвавшись с неё, он неминуемо разбился бы об острые скалы, обрызганные белой пеной горной реки. Но ловкая фигурка в красной одежде с развевающимися локонами спускалась всё ниже. Через минуту Роберт добрался до одного из зубцов стены, на которой высилась башня, и с весёлым криком скользнул вниз - на землю.
Отец Родульф медленно выпрямился и, скрестив руки на груди, пристально смотрел вдаль с каким-то странным выражением. Дело в том, что до появления Роберта на свет Родульф был единственным наследником всех богатств Гентингдона. Окажись сегодня виноградная лоза менее прочной, волны унесли бы тело мальчика… и снова возродились надежды монаха.
Гордый и тщеславный человек, обуреваемый вполне людскими желаниями, он прекрасно осознавал, что монашеская жизнь не для него. Но судьба облачила в монашескую рясу, не оставив выбора.
Он родился в то время, как отец его, лорд Стаффорд, томился в тяжком плену у сарацин. Убитая горем мать, тётка сэра Уильяма Фицуса, произнесла священный обет: если муж вернётся - посвятить сына богу. Барон из крестового похода вернулся, и мальчика, мечтавшего о блеске жизни и подвигах рыцаря, отправили в монастырь. Он плакал и бился о каменные стены своей кельи, но суеверие и законы того времени были неумолимы. Милосердный бог, впрочем, не удовлетворился обещанной ему жертвой: на выкуп господина из плена вилланы лорда Стаффорда отдали последнее, что имели, а жена его продала свои драгоценности и серебряные блюда, заложила замок и земли соседнему монастырю. Деньги были посланы, и лорд Стаффорд, больной и искалеченный, приехал домой. Простые солдаты, которых увлёк он в крестовый поход, все погибли или остались в сарацинском плену. Платить выкуп за них, разумеется, не пришло в голову никому. Но и злоключения самого барона этим не кончились. Приор монастыря соблазнился на заложенные земли, убедил короля через влиятельных родственников в том, что лорд замышляет против него измену. В таких случаях вспыльчивый и мстительный монарх английский Генрих Второй не требовал особых доказательств: голову "мятежника" на копье выставили около королевской тюрьмы, а земли его поделили король и лукавый приор - в награду за донос. Жена казнённого надела чёрное покрывало монахини, а единственный сын Родульф сделался домашним священником - капелланом - в замке двоюродного брата. Ну, а бедные вилланы, разорённые выкупом господина из плена, уплатили королю ещё один налог - за то, что господин оказался изменником.
Всё это вспомнилось отцу Родульфу, пока он неподвижно и с виду спокойно стоял у окна. Мысли, одна греховнее другой, кипели в его мозгу. Ему ли, последнему из рода Стаффордов, на гербе которого девиз: "Вперёд за славой!", служить утреню и вечерню в капелле замка и любоваться, как в поход за славой, блистая доспехами, уходит его двоюродный братец? Между тем, получи он в наследство богатство Гентингдонов… Порывистым движением монах нагнулся и ощупал вьющуюся под окном лозу.
- Она крепка… - медленно проговорил он, - крепче, чем ей следовало бы быть.
Двор перед замком звенел весёлым детским смехом, Роберт, разгорячённый и раскрасневшийся, играл в мяч со слугой - юношей лет двадцати. Они перебрасывали мяч друг другу, и десятилетний Роберт с удовольствием чувствовал, что не уступает в ловкости. День был великолепен. Очень кстати ему удалось увернуться от скучного урока чтения и письма. На учёбе настаивает мать, а отец всегда говорит, что для рыцаря настоящие занятия - война и охота, а за книгами сидят одни монахи и женщины. И Роберту тут хочется верить больше отцу, потому что… ну что может быть милее зелёного леса?
Задумавшись об этом, Роберт не очень точно пустил мяч, слуга невольно засмеялся. Кровь бросилась в лицо вспыльчивому мальчику.
- Как ты смеешь? - закричал он и изо всей силы ударил юношу по лицу.
Гунт отшатнулся, замахнулся было в ответ, но тут с ужасом осознал, что едва не ударил господина, и остановился, опустив голову.
Роберт вспомнил это же самое и сразу горячность его остыла.
- Гунт, - виноватым голосом сказал он, - знаешь, ты вполне можешь ударить меня так же сильно, как я.
Гунт отступил на шаг:
- Что ты говоришь, господин, - испуганно пробормотал он.
- Ударь, - всерьёз настаивал мальчик, - а то… вот разбегусь и стукнусь головой об этот камень! - неожиданно договорил он, и глаза его вспыхнули такой решительностью, что обескураженный слуга на всякий случай взял его за руки.
- Да опомнись же, господин, - со страхом уговаривал он. - разве ты не знаешь? Меня же в два счёта повесят…
- Тогда идём в лес! - вырываясь, упрямо потребовал мальчик. - Ты ударишь меня там и никто не увидит.
В эту минуту во дворе появилась бабушка Роберта - госпожа Беатриса. С утра была она в весьма дурном настроении - обстоятельство, которое больнее всего сказывалось на её служанках. Главной причиной этому было доброе согласие, появившееся как-будто между её сыном и невесткой. Сэр Уильям прислал вчера с верным Бертрамом из похода много военной добычи и добрый выкуп за одного рыцаря, побеждённого им на турнире. Богатыми подарками одарил он мать и жену - золотом, шёлком, драгоценными камнями, обеим прислал по полированному серебряному зеркалу в золотой оправе. А напоследок старый Бертрам с глубоким поклоном подал госпоже Элеоноре маленький ящичек. "Самый дорогой подарок тебе, госпожа", - почтительно произнёс он.
Невестка открыла ящичек и радости своей скрыть не сумела: на мягкой подкладке из розового шёлка лежала бесценная, хрупкая, как пена, китайская чашка из порселена. В те времена изделия из этого материала, называемого ныне фарфором, были так дороги и редки, что знатная дама охотно носила бы на груди даже осколок порселена, оправленный в золото. Неудивительно, что тёмное лицо госпожи Беатрисы ещё больше потемнело. Раньше она первой получала знаки внимания сына, и мысль, что лучший подарок получила невестка, была для неё невыносима. Порывисто встав, она оттолкнула дорогие ткани, лежавшие перед нею на столе, быстро вышла и заперлась в своей комнате, вымещая гнев на служанках. И сегодня с утра дурное настроение не прошло у неё, и она искала случая излить его на кого-нибудь. Движение Гунта, замахнувшегося на Роберта, не ускользнуло от её внимания.
- Схватить! - приказала она, и двое слуг, всегда следовавшие за ней, бросились вперёд. Но Роберт загородил юношу.
- Назад! - крикнул он, - не смейте его трогать!
Слуги остановились в нерешительности: трудно угождать одному капризному господину, но как угодить сразу двоим, если между ними к тому же пробежала чёрная кошка?
- Взять его, или я прикажу наказать плетями и вас, бездельники!
- Меня не нужно хватать, я и сам пойду, - тихо сказал Гунт и, обратившись к Роберту, добавил: - Не удерживай меня, господин. И мне, и им, - он кивнул на слуг, - будет хуже.
Но Роберт крепко ухватил его за рукав:
- Я пойду к матери! - гневно вскричал он. - Она не смеет! Она не смеет!
- Она и не посмеет, мой мальчик, - раздался за ним спокойный голос. Госпожа Элеонора с утра сидела у окна своей комнаты с вышиванием: она готовила мужу новую перевязь для меча и с улыбкой посматривала на игру мальчиков на дворе. Теперь она стояла между Гунтом и слугами. Её невысокая фигура в длинном платье вдруг точно выросла, а жест, которым она остановила слуг, был полон такой властности, что им и в голову не пришло не послушаться её.
- Гунт, иди, тебя никто не тронет. А ты, госпожа Беатриса, вернись в свою комнату, и пусть отец Родульф научит тебя, как вести себя сообразно твоему возрасту и достоинству.