- Да я-то в чем виноват, мам! В чем я виноват? Она надо мной измывается, и я же еще виноват!
- В чем ты виноват, мы обсудим, когда папа вернется домой. А теперь, пожалуйста, садись за стол и поешь как следует.
- А вот и не сяду. И есть не буду! - объявил Тойво.
Мать посмотрела на сына долгим взглядом. Потом сказала тихим, слишком тихим и низким голосом, словно бы спрашивая у себя самой:
- А не кажется ли тебе, Тойво, что… а вдруг мы воспитывали тебя недостаточно хорошо и строго? И с твоей классной руководительницей я уже давно не разговаривала…
Лицо Тойво покраснело. Даже зубрежка распроклятой истории была ему менее неприятна, чем мамина манера как бы советоваться с ним в подобных случаях по так называемым вопросам его воспитания. И уж если дело доходило до этого, он считал за лучшее выказать вынужденное послушание, чтобы избежать еще более основательного развития темы воспитания в присутствии отца и при его участии. Но сегодня Тойво слишком взвинтил себя, чтобы мудро отступить.
- Не стану я есть! - заявил он с возрастающей воинственностью. - У меня кусок в горло не лезет, стоит мне подумать об издевательствах Устальши. Ты думаешь, мам, что этим она ограничится? Как же, жди! Теперь еще всех на меня натравит. Начнутся классные собрания, и пионерские сборы, и советы отряда… и… и из физического кружка выгонят, и на теннисе поставят крест, и… Ах!.. - Тойво шмыгнул носом. Так подумав обо всем этом, он был весьма недалек от слез. - И все из-за чего? Все только из-за каприза исторички Усталь!
- Ну, ладно, Тойвокене, - смягчилась мама. - Хорошо. А теперь - ешь. На сей раз я еще подпишу… Но ты же сам понимаешь: придется все старательно выучить, ты ведь уже большой и самостоятельный!
- Но она же опять спросит меня на следующем уроке! И снова влепит двойку!
- Тойво, пусть эта двойка будет у тебя последней. Так что больше ни одной двойки! Обещаешь? Иначе нам не миновать разговора с отцом.
- А если она поставит?
- Тойво, ты уже большой мальчик, должен понимать, что если мы с отцом позволяем тебе иной раз вести себя более свободно, чем уместно в твоем возрасте, то лишь исходя из предположения, что ты не будешь злоупотреблять нашим доверием. Так мы считали. Но сейчас я сомневаюсь не переоценили ли мы твоей, так сказать, врожденной интеллигентности?..
Тойво повернулся к матери спиной и зашагал вон из столовой. Дверь за собой он захлопнул не так, как подобает интеллигентному человеку.
II
- Ну, что это такое, Тойвокене? - ласково выговаривала мать. - Вбиваешь себе в голову какую-то глупость и упорствуешь!
Следовало признать, что мать в известной мере вышла из себя.
Отец, как обычно во время ужина, спрятался за газетой. Будь хоть землетрясение или наводнение - сейчас он читает газеты и все остальное его не касается.
- Деточка, ну будь разумен, садись за стол, - упрашивала мать.
"Деточка" не садился. Он подпирал спиной стену, а лицо его выражало предчувствие неотвратимости трагедии, как у первых христиан на арене римского амфитеатра перед львами и императором Нероном.
- Кхе-хе-кхым! - послышалось из-за газеты покашливание.
"Кашляй, кашляй!" - внутренне злорадно усмехнулся Тойво. Мать предала его. В дневнике под той проклятой двойкой стояла папина сложная подпись. Затем его "повоспитывали" то по очереди, то хором в два голоса. Это было как осада и захват Трои, и, само собой разумеется, Трою сровняли с землей. Трою можно захватить и сровнять с землей, и все же Троя не покорится.
- Ну, Той-во-ке-не! - Мама заламывала руки.
Троя отвечала хмурым молчанием.
Отец отложил газету.
- Стало быть, голодовка? - Он прищурил близорукие глаза за стеклами очков.
- Голодовка, - ответил Тойво, не поднимая головы.
- Если уж встал на такой путь, будь мужчиной, иди до конца. Правила голодовки предусматривают, что тот, кто объявил голодовку, оставляет пищу не тронутой и ждет, пока ее не унесут. В данной ситуации это означает, что надо сидеть за столом, пока ужин не кончится. - И отец снова взялся за газету.
Такое требование было для Тойво несколько неожиданным. Но он быстро взял; себя в руки и сел за стол.
- Вот и хорошо. Что тебе положить? - Мать упрашивающе глядела Тойво в глаза. - Картофельного салата? Или хочешь котлету? Бутерброд с ветчиной или сыром?
- Мать! - с упреком послышалось из-за газеты. - Надо все-таки уважать волю человека!
У Тойво пылал затылок. Он не имел бы ничего против, если бы отец немного меньше уважал его волю и принялся бы увещевать. Но отец прятался за своей газетой, словно ничего особенного не произошло.
Тойво тайком глотал слюну, но до вилки и ножа не дотрагивался. А отец все читал газету. Но мамина рука, державшая вилку, задрожала. Мать искоса, озабоченно посматривала на сына.
- Ну действительно! - сказала мама и положила вилку. - Эти школьные программы действительно перегружены. Господи, никак не могут их пересмотреть!
Отец, скрывшись за газетой, отхлебывал чай.
Тойво сидел неподвижно, уставившись прямо перед собой.
Отец перевернул газету на другую сторону.
- Что ты уставился в газету! С ума можно сойти! Каждый вечер год за годом одно и то же - газета под носом, газета под носом, газета под носом!..
Газета в руках отца даже не шелохнулась.
- Да что же это, в конце концов, такое - человека спрашивают четвертый урок подряд! И притом еще всякие пионерские сборы, всякие кружки и сбор макулатуры - просто разрывают ребенка на части…
Отец резким движением положил газету.
- Видишь ли… - Он выдержал длинную паузу и вокруг его глаз и губ появились глубокие морщины. Он поднялся возбужденный и ссутулившийся и, заложив руки за спину, заходил по комнате. - Видишь ли, мать, что я скажу… - Отец сделал остановку и снова принялся ходить. - Ты говоришь о программах… Сборы, и кружки, и экскурсии, и соревнования, и все остальное… Но об одном ты не сказала - о торфоразработках! О торфоразработках ты не говоришь! Думаешь, мальчишка этого не знает? Знает! Но он не понимает, да и не может понять, что значит одно лето за другим, день за днем стоять по щиколотку в ледяной воде и швырять на край канавы торф, торф, торф и торф! Швырять для того, чтобы можно было зимой хотя бы по взятому взаймы учебнику зубрить именно историю!
Таким взволнованным Тойво не видел отца уже бог знает сколько времени.
- Да, - вздохнула мама, - действительно были трудные времена.
- Но на экзаменах в гимназии на аттестат зрелости тебя провалят. И им не стыдно смеяться тебе прямо в лицо, дескать, пардон, молодой человек, для аттестата зрелости вы вроде бы слишком красноваты!
Все это действительно не было для Тойво новостью. Он уже не раз слышал отцовскую легенду. Ну да!.. Но и в нынешние времена у школьника свои заботы и трудности! Стоит подумать об одной только Усталь…
А отец продолжал шагать по комнате.
- Взрослым мужчиной, человеком, прошедшим войну, сел я на школьную скамью рядом с мальчишками!
- Да и университет!.. - напомнила мать.
- Еще бы - послевоенное время! Есть нечего, одежды, топлива нет…
- Когда ты меня впервые увидел, помнишь, я была в кирзовых сапогах. Тогда была такая мода.
- Мода! У кого что нашлось одеть или обуть, то и считалось модой…
Гнев отца улегся. Правда, он все еще ходил по комнате, но уже спокойнее, и в голосе матери ощущался какой-то грустный топ, словно она сожалела о том, что суровые времена, когда кирзовые сапоги на ногах девушек были "модой", а конспекты приходилось писать на оберточной бумаге, остались теперь далеко позади.
Тойво сидел и хмурился. Нашли, однако, самое подходящее время разматывать клубок воспоминаний! Сидеть здесь вот так и глядеть на накрытый стол - настоящая мука. А слюна все накапливалась и накапливалась во рту. Тойво то и дело сглатывал ее, но не поддавался искушению.
Мать и отец плескались в воспоминаниях о далеких днях своего прошлого, а Тойво пребывал в долгом и неловком молчании трагического настоящего, пока отец не сказал:
- Пора убирать со стола.
Мама принялась неуверенно возиться с посудой.
- Ты не передумал? - спросила она у Тойво.
Тойво молчал.
- Я всегда желал, чтобы мой сын был мужчиной, а не какой-нибудь тряпкой, - одобрительно сказал отец и взял со стола газету. - Прежде чем ложиться спать, зайди ко мне.
III
- Итак, голодовка! - сказал отец Тойво у себя в комнате и принялся вышагивать взад-вперед.
Тойво сидел на диване, держа колени вместе.
- Итак, голодовка… - протянул отец. - Голодовка как тактика борьбы имеет долгую историю. Ладно, оставим историю… Но все же кое-что надо уточнить. А именно - цель!
Цель! Какова цель?
Отец остановился перед Тойво и вопросительно посмотрел ему в лицо. Тойво сжал губы и принялся изучать ноготь на большом пальце руки.
- Мхм, чтобы было яснее, проанализируем один-два случая из недавнего прошлого, - продолжал отец. - Например, лет двенадцать назад во французских тюрьмах объявили голодовку несколько тысяч политических заключенных - алжирцев. Какую цель преследовали они? Что ты думаешь? - Поскольку Тойво ничего не думал, отец продолжал сам: - А вот какую - заставить французских колониалистов признать алжирское народное правительство, судить брошенных в тюрьму французами алжирских патриотов не как уголовных преступников, а как политических заключенных.