И вот он перед нею, этот мост, - два бревна через реку. Причем бревно, которое потолще, вовсе и не такое уж толстое. Но оба бревна были достаточно длинными, так что дядя Юхан и папа вкопали их концы в берега. И закрепили бревна кольями, чтобы они крепко держались и течение, если вода поднимется, не унесло их.
Это был во всех смыслах надежно и аккуратно построенный мост. Но по нему не всякий может пройти. "И Кирсти нельзя, - сказал отец, - потому что она еще слишком мала". "Очень плохо, когда ты еще совсем маленькая", - рассуждала про себя Кирсти и ступила на конец бревна, вкопанный в берег.
Как это плохо,
что дитя еще мало…
Но здесь есть мост,
и человек должен пройти по мосту, -
запела Кирсти. Песня была красивая и умная, хотя и с немного грустным мотивом. Да и слова были не самые веселые.
Река текла лениво, над водой кружилась стрекоза с голубыми крылышками. Присев на мгновение на мост, стрекоза дала передышку крыльям, а затем снова закружилась над водой. Кирсти запела новую песню, где рассказывалось о стрекозке, которая летает над водой, и ей не нужен мост, чтобы перебраться с одного берега на другой, и о человеке рассказывала песня, о человеке, который должен пройти по мосту.
Так с песней она двинулась дальше по вкопанному в землю концу бревна. Это было не слишком трудно. И совсем не трудными были те два-три шага, которые она еще сделала по мосту и оказалась над водой.
Прямо под ногами текла река. Медленно и тягуче. Было и жутковато стоять вот так на мосту, и хорошо тоже.
Конечно, отец не разрешил ей всходить на новый мост, но на вкопанном в берег конце она наверняка могла стоять или ходить сколько угодно, это уж во всяком случае. А сейчас она лишь немного продвинулась вперед над водой. Такая малость, ясно, не в счет. Она осторожно огляделась. Никого не было видно.
- Ну, - сказала себе Кирсти, - я все-таки ходила по этому мосту, и переходить по нему на другой берег мне нельзя, я еще маленькая.
Так утешив себя, она сочла, что уже достаточно долго была на мосту и может вернуться на берег. Но прежде чем возвращаться, почему бы не пройти еще чуть-чуть вперед. Самую чуточку.
И она двинулась вперед. Осторожно-осторожно. И вовсе было не страшно, и берег позади был тут же, близехонько за спиной.
Посреди реки плыл кряжистый ствол ольхи. Наверное, он плыл очень долго и проделал длинный путь, потому что кора на нем была сильно ободрана и многие ветки обломаны, и, хотя вокруг было полно воды, листья на сохранившихся ветках обвисли и увяли. Но одну ветку ствол высунул высоко из воды, и она гордо поднималась, как зеленый парус.
Ольха доплыла до моста и тут ее гордый парус зацепился за бревна. Ольха вертелась на месте, но это не помогало. Ветка еще крепче зацепилась за бревно, и ее увядшие листья теперь щекотали поцарапанные икры Кирсти, которая стояла на четвереньках посреди моста и с ужасом глядела в воду.
По правде говоря, она даже немножко всплакнула. Но сразу же перестала. Да и какой смысл хныкать, если поблизости никого нет и никто не увидит и не услышит.
Река текла, и ветка щекотала икры Кирсти. Но как бы там ни было, эта ветка составляла Кирсти компанию.
Настоящую компанию.
- Тебе тоже плохо, - сказала Кирсти ветке. - Потому что ты хочешь плыть дальше, я же опять…
Ветка ничего не ответила, она только дрожала, потому что течение тянуло ольху с собой.
- Ты не бойся, - сказала Кирсти, - я тоже не… - и посмотрела на берег позади себя.
Берег за спиной был не слишком близко. Кирсти глянула вперед. Но и до другого берега было далеко. И она снова посмотрела назад.
Течение изо всех сил тянуло ольху вперед, и ветка, упершаяся в бревно моста, дрожала от напряжения и совсем изогнулась.
- Ты тоже не бойся! - сказала Кирсти ветке. - Я помогу тебе.
Помочь ветке было совсем не просто: ведь течение тащило ольху что есть силы, и ствол ольхи был не маленький, он был гораздо больше самой Кирсти, а ветка была очень негибкой и упрямой.
- Ты не будь такой непослушной! - сердилась Кирсти на ветку и грозилась вообще не помочь ей, если она такая упрямая. И хотя ветка не стала менее строптивой, Кирсти все-таки помогала ей.
После довольно долгой возни ольха была наконец выпущена из плена. Ствол поворачивался то на один, то на другой бок, радуясь свободе.
- Ты можешь теперь плыть себе дальше сколько хочешь, - улыбнулась Кирсти. - Ведь я помогла тебе!
Казалось, ольха прислушалась к ее совету. Она снова повернула обломанный конец ствола вперед, как форштевень, и опять гордо подняла ветку, словно парус.
- Счастливого пути, ветка! - крикнула Кирсти ей вслед и засмеялась. - Счастливого пути!
Потом Кирсти снова посмотрела на берег. Но уже не назад, а вперед.
- Ну, а мне теперь уже идти недалеко, - сказала Кирсти. - Совсем недалеко…
И она двинулась вперед. Правда, на четвереньках, но все-таки вперед. Потому что хотя Кирсти и маленькая, но она человек и должна перейти мост.
"Домашние причины"
I
- Но де-точ-ка, почему тебе сегодня не нравится эта жареная рыба? - озабоченно спросила мама за обедом.
Вообще-то не могло быть и речи, чтобы рыба не нравилась Тойво, каким бы образом она ни была приготовлена. Но сегодня он рассеянно возил вилкой по тарелке лишь потому, что, во-первых, был страшно сердит на эту старую вредину Усталь, а во-вторых, он все время размышлял. Голову Тойво занимали мысли, разбегавшиеся в двух направлениях: одно - как бы это "показать" старухе Усталь, а другое - как бы не показывать матери свой школьный дневник. Потому что в дневнике красовалась очередная двойка по истории. И именно из-за того, что учительница Усталь решила доводить Тойво.
"Культурный человек должен знать, каким был процесс развития человечества, - говорит отец. - Зная и понимая историю человечества, мы можем лучше понять и оценить процессы и тенденции, которые происходят и проявляются в наше время". Несмотря на такое исчерпывающее объяснение, смысл и необходимость зубрежки истории не стали для Тойво более ясными и приятными. Наоборот, всякие там цари и князья с их сегодня возникающими и завтра заканчивающими свое существование государствами и бесконечными разбойными набегами сделались почти личными его врагами, которых он терпеть не мог и о которых ничего не желал знать.
И хотя отцу в истории все было ясно, и он знает ее вдоль и поперек, эти знания не помогают ему в достаточной мере понимать и хотя бы немного глубже объяснять Тойво "тенденции и процессы", которые "происходят в нашей современности и проявляются" в атомных лабораториях наших физиков. А уж если папаша сам возьмется, например, хотя бы за починку своей настольной лампы, то еле сдерживаешься, чтобы не засмеяться вслух. Вот Тойво, безусловно, станет физиком и исследователем атома, и к этой области знаний ни Рюрик, ни его величество Павел I не имеют ни малейшего отношения. Они и им подобные вовсе не нужны исследователю атома.
Без основательного образования к атому и его ядру не подступишься. Это Тойво понимает. Математикой и физикой он занимается с таким усердием, что в классе никто не может с ним сравниться. И с другими предметами дело обстоит не так уж плохо, хотя могло бы быть и получше. Только по этой окаянной истории он постоянно держался на грани тройки с двумя минусами до тех пор, пока историчка Усталь не прочла ему на уроке очередную нотацию и, словно бы в компенсацию за свои муки, не влепила в дневник Тойво двойку.
Будучи школьником опытным, Тойво выслушал нотацию вполуха, а на двойку лишь усмехнулся. Правда, мать дома не усмехнулась, однако с матерью можно договориться. Но когда учительница Усталь и на следующем уроке опять вызвала Тойво к карте и, само собой разумеется, влепила ему новую двойку, Тойво стало не до усмешек.
Эта история уже попахивала издевательством! На третьем уроке истории он шел к карте, как Джордано Бруно на костер. Правда, его жертвенную самоуверенность на мгновение поколебала мысль, что можно было бы все-таки вызубрить урок и хронологическую таблицу, но запоздалые мысли слишком бесплодны, чтобы из-за них долго огорчаться. И в конце концов, говорят: бог (которого нет) троицу любит. И если мучительница-историчка получает удовольствие, пусть!
Тойво почувствовал, что теряет почву под ногами, когда учительница и на следующем уроке вызвала его. В четвертый раз подряд! Это было неслыханно, и по всему классу прошел шорох. Тойво был нем и неподвижен, как один из тех несчастных фараонов, забальзамированных пять тысяч лет назад. Он стоял даже не моргая, но внутри него все бушевало. И вот теперь плата за игру в мумию красовалась у него в дневнике. Тойво положил вилку на тарелку и поднялся из-за стола.
- Спасибо, - сказал он. - Я больше не хочу.
- Но почему, деточка?
Момент был подходящий. Тойво достал из портфеля дневник.
- Что это? Опять? - Мать повысила голос.
- Она надо мною издевается! - воскликнул Тойво намеренно трагическим тоном.
- Как это издевается? - Мать не давала просто так сбить себя с толку. - Разве может учительница ставить двойки, лишь бы поиздеваться над учеником, который знает предмет в предусмотренном объеме?
- Она спрашивает меня уже четвертый раз подряд! - объяснял Тойво, возмущаясь. - Понимаешь, четыре урока подряд: "Тойво, встань, пожалуйста…", и требует от меня какой-то ерунды, какой-то глупой, бессмысленной, противной…
- Какой у тебя тон, Тойво?
- Эта вредина меня измучила, она… пытает, будто сейчас темное средневековье… С ума можно сойти!
- Но… но! - сказала мама и закрыла дневник. - Я опасаюсь, что насчет темного средневековья у тебя с папой будет не слишком приятный разговор.