Она шагнула к странной штуке на тумбочке. Засунула между шестернями маленькую продолговатую тыкву. Опустила на нее что-то вроде блестящей ложки. Крутнула сбоку колесо с изогнутыми спицами. Тыква завертелась, из жестяного контрабаса донеслось шипение... А потом:
– Ай!.. Нет!.. Ой-ёй-ёй! Не надо!.. Простите, пожалуйста! А-а-а-а!..
У Авки отвис подбородок, и очередной "ик" застрял на полпути.
Кто-то сидящий в трубе аппарата вопил совершенно по-мальчишечьи. Ну, почти как Авка прошлой осенью, когда он три раза подряд схлопотал "хуже некуда" по чистописанию и у доброго папы "лопнуло терпение, подобно переспелой семенной тыкве".
– Ой! Ваше сиятельство, не надо больше! А-а-а! Хватит!..
– Ладно, хватит так хватит, – покладисто кивнула баронесса и остановила машину. Оглянулась на Авку. – Ну, как? По-моему, очень похоже на твой голос, не правда ли?
– Не... ик... знаю... – Авка часто мигал. Ничего не мог понять. И наконец боязливо спросил: – А... ик... это... зачем?
– Неужели не ясно? Чтобы тот, кто дожидается в прихожей, ни о чем не догадался раньше времени. Если побоится немного, это не вредно. Пусть посидит и подумает, что здесь всё – на самом деле...
– А... "на самом деле" значит не будет? – дошло наконец до Авки, и душа его робко возликовала.
Баронесса выпрямилась и с высоты роста устремила на мальчишку обиженно-гордый взгляд.
– Посмотри на меня внимательно, Август Головка. Да, я далеко не красавица. Но разве я похожа на чудовище, которое мучает несчастных детей?
В ответ Авка очередной раз икнул. Кто ее знает, похожа или нет? Вообще-то явная ведьма. Но говорят, среди ведьм встречаются и не злые...
Баронесса продолжала:
– Много лет назад я попросилась на эту должность для того, чтобы избавить юных жителей Тыквогонии от жестокостей школьных наставников. Потому что с детства знаю, как это несправедливо. В пансионе Добрейшей Сандокрассы, где я училась, все просто стонали от злых придирок сестер– воспитательниц. И я дала себе слово...
– Но вы ведь... были девочка... – Несмело перебил Авка. – А к вам сейчас посылают мальчишек...
– Да! И это еще несправедливее... Мальчики по своей натуре склонны к шалостям, озорству, непослушанию и всяким фокусам. Многие не любят учить уроки, говорят взрослым дерзости и купаются без спросу. Что тут поделаешь? Так было всегда и будет впредь, пока наш мир держится на трех китах. Порой мальчишечьи выходки вызывают немалую досаду, это понятно. Однако переделывать мальчиков путем суровостей и строгостей бесполезно и вредно. Это все равно что переделывать законы природы. Природа не терпит бесцеремонного вмешательства, оно нарушает гармонию мироздания... Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Д-да... – неуверенно отозвался Авка и тихо икнул последний раз.
– Вот и хорошо. И помни, что ты клятвенно обещал молчать. Иначе меня выгонят с должности. Впрочем, ты мальчик не хуже других, а за долгие годы меня не выдал еще ни один...
– А вы, значит... никого никогда?.. – не сдержал любопытства Авка.
Баронесса слегка опечалилась:
– Нельзя сказать, что никогда. Изредка попадаются столь негодные личности, что я вынуждена... соответствовать своей должности. Что мне было делать с двумя юными злодеями, которые чуть не довели до инфаркта уличного кота? Они привязали к его хвосту пустую сушеную тыкву-погремушку, и бедное животное полдня носилось по улицам столицы!.. Бывали и другие случаи, да... Иначе как бы я подновляла коллекцию голосов? – И она погладила жестяной раструб. Потом вздохнула: – Но такие случаи редкое исключение...
– Теперь понятно, почему император наградил вас медалью! – радостно догадался Авка.
– А вот и непонятно, – сухо сообщила баронесса. – Потому что с его высочеством я обошлась по всем правилам. Это была просьба его мамы императрицы, и я не могла обмануть ее величество...
– Что же он такое натворил? – опасливо спросил Авка.
– Вообще-то это государственная тайна... но ты обещал молчать о нашей беседе. Наследник продул друзьям-приятелям в известную тебе игру "чопки" какую-то императорскую реликвию. И не стал говорить, кому именно проиграл. И отказался требовать ее обратно, сказал, что за это его обзовут "бзяка-отбирака"... Вот его и доставили сюда... Впрочем, его высочество не был на меня обижен. Когда все закончилось, он даже сказал: "Благодарю вас, мадам. Я думал, это будет гораздо неприятнее".
"Наверно, за это и медаль", – проскочило в голове у Авки. Но сказал про другое (дернуло его за язык):
– А голос принца у вас тоже сохранился?
Авка уже понял, что машина с трубой умеет не только вопить по-мальчишечьи, но и запоминать голоса.
– К сожалению, нет. Я включила запись, но во время процедуры его высочество героически молчал, а его храброе сопение аппарат уловить не сумел.
– А как он действует? – опять не сдержал любопытства Авка.
– Довольно просто. Звук попадает в трубу и заставляет колебаться вот эту металлическую пластинку с иглой. Игла выцарапывает на кожуре вертящейся тыквы зубчатые бороздки. Это и есть запись голоса. А звучание – это обратный процесс. Игла бежит по бороздке и заставляет звучать трубу. Главное, чтобы тыква была гладкая, иначе иголка спотыкается...
– До чего замечательно! – выдохнул Авка. – Ваше сиятельство, это вы сами придумали?
– Нет, это давнее изобретение моего покойного мужа. Фигус фон Рутенгартен был большой любитель музыки. У него в замке каждую неделю играл замечательный оркестр, и барон решил оставить на память лучшие музыкальные произведения. Для этого и придумал тыквофон...
– Что?
– Что такое "тыква", известно. А "фон" на одном из древних языков означает звук. Отсюда и название аппарата... Но изобретения полагается регистрировать в Императорской патентной коллегии. А там всякие ученые мужи воспротивились. Как, говорят, можно подменять скрипучем тыквенным звучанием живые голоса оркестровых инструментов и песен! Надругательство над искусством! И запретили!
– Но ведь никакого скрипа почти не слыхать! Вовсе даже настоящий голос!
– Да, но попробуй убедить коллегию! Она даже постановила: сломать тыквофон!.. Ну, ломать его барон, конечно, не стал и даже сохранил кое-какие музыкальные тыквы, однако все это под секретом. Достоянием тыквогонского общества изобретение так и не стало...
– Всякие власти почему-то очень боятся новшеств, – горько посочувствовал баронессе Авка. – Вот в Никалукии... ну, там, где Звенка... еле-еле разрешили построить гра... ви-то-план. А теперь, наверно, запретят насовсем...
Сейчас, когда страхи ушли, Звенкино лицо снова как бы висело в воздухе перед Авкой. Некрасивое, печальное и... незабываемое. И Авка снова понял, что эта грусть – надолго... Он протяжно, почти со стоном, вздохнул.
Баронесса внимательно взглянула на него.
– Ты мне почему-то весьма симпатичен, Август Головка. Давай-ка я оставлю для коллекции твой голос...
– Ой, нет... – Авка опять машинально вцепился в лямку.
– Ты не понял. Я попрошу тебя что-нибудь сказать в трубу... Негромко, чтобы не услышали за дверью... Скажи, например, какое-нибудь заветное желание. Не стесняйся. Имей в ввиду: если желание сохранено в записи на долгий срок, оно все время действует на силы природы, и, может быть, силы эти в конце концов поспособствуют его исполнению... А?
"Может, правда?"
– Н... ну хорошо... Только вы никому-никому это не давайте слушать, ладно?
– Бзяка буду.
Баронесса запустила маховик тыквофона. Подвинула Авку лицом к трубе.
– Говори, Август Головка...
Авкины уши опять стали горячими. Он зажмурился.
– Хочу... ик... чтобы Звенка прилетела снова... или... – Авка с трудом договорил фразу и прерывисто задышал.
– Замечательно! – Баронесса остановила колесо. Передвинула на тыквочке "ложку" с иглой. Крутнула маховик опять. – А теперь слушай...
Сперва сквозь шипенье прозвучал голос баронессы: "Говори, Август Головка..." А после заикающийся мальчишка тихо выговорил: "Хочу... ик... чтобы Звенка прилетела снова... или... чтобы я как-нибудь сам оказался на ее берегу... Вот..." Затем – сбивчивые вдохи и выдохи...
Неужели это правда он, Авка? Чудеса...
– Ваше сиятельство... А еще... можно, я спрошу?
– Можно.
– Как вы думаете... есть какая-нибудь возможность добраться... туда?..
– До девочки?
– Ну да...
– Не знаю, голубчик. Честно говоря, по-моему, нет. Наша техника еще не доросла до такого... Может быть, потом...
– Когда потом-то... – прошептал Авка. И чуть не уронил слезинку...
Баронесса вздохнула совсем по-старушечьи:
– Кабы знать... Я ничем не могу тебе помочь. Был бы жив мой супруг, тогда другое дело, он был замечательный изобретатель...
– Значит, всю жизнь так и мучиться? – горько сказал Авка. Не баронессе, а себе.
– Что поделаешь, голубчик. От любви лекарства нет... Разве что одно – забыть.
– Не забывается же...
– А вот это можно попробовать... Есть одно очень сильное средство...
– Это, что ли, как тех, за кота? – выговорил Авка печальную догадку. И подумал: "Может быть, пусть? Зато потом – облегчение..."
– Я совсем не про то! В коллекции барона сохранилась одна тыква с записью замечательной музыкальной пьесы. Называется "Соната забвения". Неизвестного старинного композитора. Барон говорил, что, если послушать эту музыку один раз, мучения души становятся легче. А если дважды – причина мучений забывается совсем. Я, правда, не пробовала, потому что не привыкла прятаться от страданий. Но тебе-то зачем страдать в такие юные годы?.. Хочешь послушать сонату?
– Да! – с горьким нетерпением качнулся вперед Авка.