- Будучи ректором, по сути, остался учителем, - рассказывала Юлия Александровна. - Каждый деятель педагогической науки обязан продолжать быть учителем. Хотя бы в душе! Иначе какой же он воспитатель?
Александр Степанович тоже восторгался Тумановым, но без обычной бравурности, а с какой-то беспомощной грустью.
- Всем помогал… Никому и ни в чем не отказывал. Но, всем помогая, здоровью своему этим помощи не оказал. А никому не отказывая, самому себе отказывал не то что в отдыхе, а даже в кратковременной передышке. И вот результат…
Институтом Туманов в последние годы руководил главным образом из больницы. В таких обстоятельствах Александр Степанович болеть не имел права.
- Тяжело раненный командир доверил мне свою боевую часть! - по-военному подтягиваясь, заявлял Малинин.
Он не случайно употреблял такую терминологию: они с Тумановым вместе ушли на фронт летом сорок первого года.
- Он в ту пору не раз прикрывал меня, - вспоминал Александр Степанович. - Теперь я должен прикрыть его.
Ректора Катя впервые увидела в больничном парке, когда вместе с дедушкой навещала Туманова. Он был умным, маленьким и веселым… Называл дедушку Сашей, а Саша его, Алексея Алексеевича, - Алехой.
Алеха, Саша и Катя бродили среди людей в одинаковых унылых халатах. Но сам ректор был в модном густо-синем костюме, возмещавшем своей элегантностью нестройность фигуры. Рубашка с вроде бы отлитым из синего металла воротничком, безупречно завязанный галстук, подстроившийся под цвет костюма и рубашки, - все это свидетельствовало о жизнелюбии Алексея Алексеевича. Но настойчивей всего об этом напоминали его глаза - ничуть не уставшие, азартно подмигивавшие проходившим мимо медсестрам.
- Здоровые у меня только глаза и уши, - сообщил Алексей Алексеевич. - Все остальное - утиль! Да еще на фоне прогрессирующего диабета.
Он расхохотался по этому поводу.
- А как тебе разрешили щеголять по больнице в костюме? - удивился Александр Степанович, на время превратившийся в Сашу.
- Как разрешили? В порядке сочувствия! Знаешь, Саша, безнадежно больным позволяют все пить и все есть. А мне позволили это… Как известному в городе пижону! Кстати, запомни… Я все обдумал: если, как говорится, откину копыта, ректором будешь ты. Я написал… Не завещание, нет! Зачем такой реквием? А веселую докладную записку. Дескать, в виде шутки хочу забежать вперед события, которое неминуемо. Рано или поздно, Саша! Только в этом смысле: рано или поздно… И ты, Катя, подтвердишь: старик, скажи, так хотел. Слышала собственными ушами! - Он снова расхохотался. - Жить надо до конца жизни!
Оспаривать то, что он говорил, возражать было глупо. И Малинин с Катей тоже расхохотались, но не так естественно, как Алексей Алексеевич, а нехотя и натужно. Чтобы скрыть это, Катя спросила:
- Почему вы к нам в гости никогда не приходите? - Приходил! Случалось… Но то заваливался чересчур поздно, и ты, маленькая, уже спала. То была в пионерлагере, то в каком-нибудь туристском походе… У меня даже создавалось впечатление, что ты меня избегаешь.
- Ну, что-о вы? - от смущения с непривычной для нее манерностью возразила Катя.
- А если по правде сказать… мы с Сашей предпочитали гулять вдвоем. Сначала в дружеских компаниях… - Он подмигнул, с наслаждением вспоминая о той лихой поре жизни. - А в более поздние годы - на свежем воздухе. Мне давно уж предписано поглощать кислород в максимальных количествах.
Катя ко времени прогулки по больничному парку успела стать семиклассницей - и неожиданно для себя подумала, что могла бы влюбиться в Алексея Алексеевича. Но тут же вспомнила Васю - и устыдилась своей ветрености, пусть даже мгновенной.
Семьи у Туманова не было: ее унесла блокадная зима в Ленинграде. "Заводить вторую мать или вторую семью не считаю возможным", - пересказал как-то Александр Степанович слова своего друга. И добавил:
- Это единственное его убеждение, которое я полностью разделить не могу.
- Откуда же у него такой оптимизм? - размышляя, произнесла Юлия Александровна.
- От уважения к окружающим. Не считает возможным взваливать на них свои беды. Все загнал внутрь… пожертвовав при этом здоровьем.
- Ты любишь ходить в школу? - спросил вдруг у Кати Алексей Алексеевич. И взглянул на нее глазами, которые вытягивали честный ответ. В них было прямодушие, от которого бы ложь не смогла увернуться.
- Люблю, - ответила Катя.
- Молодец ваш классный руководитель! Или руководительница?
- Руководительница.
- Это особого значения не имеет… Сейчас ратуют за призыв мужчин в школу. И я ратую! Не могу выбиваться из хора. Да и солист должен петь с хором в унисон! Но учительский дар полом не определяется. Женщина может быть с твердым характером, а мужчина - с дряблым. Вообще же женщины ближе к детству… Я не настаиваю на этой позиции. Но и противоположную не стоит слишком канонизировать. Стало быть, классная руководительница у вас молодец? На заводе есть директор, начальники цехов - от них в глобальных измерениях зависит главное. Но чтобы рабочий с удовольствием шел к станку, должен быть душа-бригадир. В человеческом ракурсе! Я знаю, что нет ничего сомнительней аналогий… Но тут некоторое сравнение возникает.
Потом он спросил у Кати:
- А ты кем хочешь быть? Прости за надоевший вопрос.
- Я? Как дедушка и как мама…
- Таким образом, и как я? Ну, Саша, если б не было поздно, я бы воспользовался твоим опытом семейного воспитания: ни один из моих родственников в учителя не подался. Наверно, решили, что труд педагога обязательно сочетается с диабетом. И другими болезнями, не подлежащими излечению. - Он помолчал и добавил: - О намерениях сына и дочери ничего сказать не могу. Они не успели их высказать… Возникло молчание. Туманов задумчиво прервал его:
- Они бы, пожалуй, могли пойти в педагоги. Чтобы сделать папе приятное. Как ты думаешь, Саша?
- Так же, как ты.
- У нас все сотрудники говорят, что думают так же, как ректор. А что на самом деле думают, не всегда разберешь. Но мы-то друг в друге уверены?
- Да, Алеха…
Ректор вновь обратился к Кате.
- Коль решила идти нашим путем, запомни: главное - воспитывать человека и специалиста одновременно! Не отрывая одно от другого ни на мгновение. Даже прекрасный человек без дела - не человек. Но и блестящий специалист без душевных достоинств - тоже учительский брак. Поняла?
- Поняла.
- Это тебе мое педагогическое завещание. Опять я про смерть… Хотя поэты, например, всегда думали о любви и смерти!
Он азартно подмигнул медсестре. Но она по молодости слишком строго предупредила, что время посещений уже истекло.
- Вскормленный в неволе орел молодой!… - посочувствовал себе самому Алексей Алексеевич.
И бойко зашагал по больничному парку. Потом обернулся и, сложив руки рупором, точно был где-то на фронтовой переправе, крикнул:
- Саша, будь на посту! Но так, будто на посту двое… Создай этот мираж!
- Спи спокойно, Алеха! Тьфу ты…
Александр Степанович оборвал себя и подумал, что дочь права: в русском языке каждое слово и все ходячие выражения имеют смысл остро определенный. Надо думать, что говоришь!
- Это ты правильно сформулировал! - все еще сквозь рупор согласился Алексей Алексеевич.
Расхохотался и пошел дальше.
- Ты не рассказывал ему о своих… приступах? - спросила Катя дедушку, когда они возвращались от Алексея Алексеевича.
- Зачем? Пусть думает, что я в силах действовать за двоих.
- Но ведь у тебя тоже есть… прогрессирующий фон. Фронтовая контузия…
- Ну и что? - по-ректорски бодро ответил Александр Степанович.
Катя знала, что стоять на посту за двоих ему помогает Вася. И что именно он создает впечатление, будто на посту стоит человек не только с львиной внешностью, но и с львиным здоровьем.
В отсутствие ректора Александр Степанович считался исполняющим его обязанности.
- Но не следует принимать временные права и обязанности за постоянные, за свои, - говорил он дома. - Поэтому я не покидаю проректорской комнаты, - и в кабинет Алехи перебираться не собираюсь. Хотя предлагают. Говорят, из проректорского кабинета распоряжения и звучат всего-навсего по-проректорски.
- Правильно делаешь, - согласилась Юлия Александровна - Зачем садиться в чужое кресло? Сиди на своем стуле.
Дедушка продолжал сидеть на своем стуле… Но когда чувствовал, что может сползти с него на пол, как с того березового пня на траву, поспешно звонил Васе и говорил:
- Мне что-то не по себе.
И Вася, по-деловому вытянув шею, не выдавая тревоги, поднимался со второго этажа на третий, где располагалось высшее институтское руководство.
В минуты сердечных приступов, "усугубленных последствиями контузии", Александру Степановичу непременно виделся пень, вызывавший ощущение обезглавленности, утерянной мощи. "Почему бесчувственного человека сравнивают с деревом, а дурака с пнем? - не раз недоумевал Александр Степанович. - Дерево, его всепроникающая корневая система - это же олицетворение жизни и, стало быть, чувств. А могучие пни? Сколько в них мудрой скорби… Может быть, все ходячие сравнения и словесные обороты обладают четкой определенностью, но бесспорностью - далеко не все".
Александр Степанович и Вася запирались в проректорской комнате… Врачей условились ни при каких обстоятельствах не вызывать.
- Фамилия Туманов, - говорил Александру Степановичу, гуляя по больничному парку, его друг ректор, - намекает на то, что институт наш плывет, как в тумане, "без руля и без ветрил". Так что ты, Саша, обязан выглядеть морским волком! Впрочем, львом… Это на тебя больше похоже!