Тогда я опять - бедняга Кривой! - пожалел, что его со мной нет. Зашел бы к нему, вдвоем и пошли бы… Был у меня еще один старый приятель, Колька. Но он далеко жил, возле моей прежней школы. Когда я переехал, первое время мы ходили друг к другу по привычке. А потом бросили. С глаз долой, из сердца вон. А в это утро я вдруг вспомнил и подумал про него прямо с нежностью. В одиночку все каникулы провести мне не улыбалось. Решено: сначала за Колькой, а уж с ним и в кино, и на реку.
По-моему, еще восьми не было, когда я помчался к нему. Люди только начинали лепиться очередями к магазинам, и татары-дворники повсюду махали метлами. И как раз перед улицей Кирова внезапно нарвался на Степанчикова с компанией. Даже поворачивать было некогда, я наддал ходу, проскочив мимо них с таким отрешенным видом, будто лечу по меньшей мере в больницу.
За спиной крики, а я бешено несусь к спуску на Вторую Стрелецкую. Только у лестницы обернулся - висят у меня на хвосте, Степанчиков впереди. Слетел с холма по лестнице и молнией к Колькиному дому. Сзади топот, точно десять ковров лупят разом. Удачно нырнул под развешанные простыни, на ходу увидал замок на Колькиной двери, чесанул за сараи на косогор, очутился в проулке и снова бегом: мимо Ворошиловского исполкома, по площади, за Кольцовский сквер - прямо в кинотеатр "Спартак".
С ходу купил билет, чуть кассу не протаранил. Никуда не оглядываясь, шнырнул ко входу в фойе - тут кто-то кепку мне сразу, рраз, на уши! Ничего не вижу, удары, еще, еще, настигли-таки. Вдруг женский крик: "Ах вы хулиганье!" Меня выпустили, я завертелся, еле сдернув кепку с себя почти с бровями. Вижу: толстая билетерша, растопырив руки, теснит Юркину бражку на улицу, а те все рвутся под локтями ко мне, как гончие псы. А она: "Да я вас!.. Щас милицию позову!" Боевая попалась. Отстояла.
Недаром я вчера Жуку котлеты носил…
Отсидел, не помню какой, фильм и ушел не через выход (дураков нет), а через вход. Та же сердобольная билетерша меня выпустила.
- Вылитые урки, - по-хорошему предупредила она. - Держись от них подальше.
Куда уж дальше!
Так прошло несколько дней - все время начеку. Только вера в собачек и поддерживала меня…
У вас летом кепки носили?.. У нас тоже. Кепки или тюбетейки. Без головного убора никто не ходил; Даже неприлично.
К чему это я? Сейчас поймешь…
С тем Колькой, приятелем со Второй Стрелецкой, мы снова покорешились. Вдвоем теперь бродили. В тот раз, когда я его дома не застал, он с родичами на огород уезжал - тогда у каждой семьи за городом своя делянка была. Не сады, а огороды - в основном под картошку. У нас тоже такой был. Весной сажали, а осенью по десять чувалов картошки копали на зиму. А всю ботву сжигали. Знаешь, тот осенний запах горящей ботвы мне навсегда запомнился. Она уже вялая, наполовину сухая, на огуречные плети похожая, разгорается медленно, густо дымит, пыхает, летит искрами и пахнет печеными клубнями. Н-да. В общем, он, Колька, со своими на огороде был - там дел всегда хватает.
Стоим мы как-то с ним - в кепках, конечно, - у рынка, грызем семечки. Здесь я никого не опасался, слишком людное место. Подходит знакомый пацан, из моей школы. В руках три пирожка с мясом.
- Питнемся? - предлагает.
Чуяло ведь сердце, неспроста такой добрый. Я еще заметил: он украдкой оглядывался, но не придал значения. А вообще, меж знакомых было принято делиться. Если что-то жуешь, другому предложи. Да и попросить никто не стеснялся. Все поровну. Закон…
Мы его семечками угостили. Приканчиваю я себе спокойно пирожок, мальчишка вдруг исчезает, Колька орет: "Атас!" - и тоже пропадает, а меня - хвать! - могучая баба-продавщица в переднике. Заграбастала, сальными пальцами раскрыла мне рот и чуть голову туда не засунула, как дрессировщица Бугримова в распахнутую пасть ко льву.
- Вон они, крошки-то, мои, - заголосила она на весь рынок, - и фарш!
Сорвала с меня кепку и зашагала обратно к своему ларьку. Я за ней:
- Отдайте кепку! - Ничего не понимаю.
Она скрылась в будке и с треском раскрыла ставни.
- Три пирожка прямо с прилавка слямзили, черти, - пожаловалась она зевакам. - Я и охнуть не успела. Спасибо, мне вон тот оголец подсказал кто!
Я невольно глянул, на кого она показывала. В толпе мелькнуло лицо Степанчикова и пропало. Подстроил!
- Отдайте, - снова заныл я. - Не брал ничего, вы ошиблись…
- Пускай родители за ней приходят. Пускай оплотят ворованное, тогда и отдам!
Боже, что со мной было… Я стоял возле ларька, все смотрели на меня, а я ревел. Не мог же я вернуться домой так. Новая кепка, недавно купили, в ней еще картонный обруч для формы. Я без нее точно голый среди одетых. И денег стоит!
Как я отцу скажу? Да он меня за то, что ворую (ведь не докажешь), зажмет голову в коленях и офицерским ремнем так отполирует, неделю не сядешь. И главное, ни за что. Мне уже было за чинарики, даже пряжкой бил. Правда, с той поры я очень долго не курил - отшиб, что ли, тягу. Но если уж за курево я чуть дух не испустил, то что ж мне за воровство будет!
А баба не умолкает:
- И пускай он тех двоих назовет. Одна шайка! Пускай за все три пирожка расплачивается!
- Может, не он? - вступился за меня кто-то.
- Не о-он? - вскинулась она. - Да у него еще крошки на зубах не остыли. Раскрой ему хавальник! Умный, да? Добренький? Ходют тут, а они за мой счет штевкают.
Меня тронули за плечо.
Милиция! Теперь конец… Это был рядовой мильтон в шинели с начищенными пуговицами. Деревенский скуластый мужик в форме.
Он отвел в сторону и начал выпытывать, что да как. Я ему все честно рассказал, кроме того, что знаю Кольку и мальчишку с пирожками. Мол, в лицо знакомы, а где живут - неизвестно.
- Не выдаешь, значит? - не поверил он.
Я опять заплакал.
- Ревет, понимаешь… - поморщился он. - Стой здесь.
И пошел выяснять отношения с продавщицей. Я прислушивался… Вернуть кепку она отказалась наотрез.
Тогда он уныло достал клеенчатый бумажник, отсчитал три рубля и положил ей на прилавок.
- А вы тут при чем? У него свои родители есть! - разозлилась она. Видно, надеялась сорвать с моих побольше.
Но тут и все поддержали:
- Отдай кемель!.. Заплачено же… Ишь красномордая!
Она только головой вертела, не зная, на кого огрызаться.
- На! - не выдержала и швырнула мою кепку на землю.
Мильтон молча посмотрел на нее, поднял, отряхнул о колено, подошел ко мне и надел.
- С-спасибо…
Он не уходит. И я стою. Огляделся я по сторонам: Степанчикова вроде нет нигде. Но все-таки…
- Вам в какую сторону?
- Мне туда, - показал он.
- И мне!
- Давай. - Странно глянул на меня.
И мы пошли.
У разрушенного музыкального театра я обернулся. Так и есть. Компашка Степанчикова, среди них и тот, что пирожками "угощал", следовала чуть поодаль.
Мильтон, верно, что-то понял.
- Давай я тебя до дома провожу, - по-свойски предложил.
Я подумал: нет ли подвоха? Проводит - и к родителям. Так, мол, и так. И мне кранты.
- Ну, как хочешь.
- Хочу, - схватил я его за рукав.
Он даже не усмехнулся. Это совсем расположило меня к нему. Мы шли и болтали.
- Учишься как?
Все взрослые про одно и то же.
- Хорошо.
- А отец кто?
- Военный. Капитан! - похвастался я.
- С двумя лычками?
- Не, правда, капитан.
- Братья есть?
- Если бы…
- Плохо. Тебе бы брата - старшего, а?
Я промолчал.
- А у меня трое братьев. И все - старшие.
- Во! И все в милиции?
- Да нет. Шоферят.
- Все-все?
- Все, кроме меня… Слышь, а ты сколько классов кончил?
- Уже пять, - похвастался я.
- А я всего пять… - просопел он.
- Ну ладно, обманываете.
- Зачем?.. Не успел, - просто ответил он. - У меня самого сын скоро в первый пойдет.
Я позавидовал его сыну.
- Чего вы в милицию пошли? - не сразу спросил я.
- А кто б тебе тогда твой фургон возвернул? - не обиделся он.
- Да это я так…
Я шел и мечтал. Эх, если б он обернулся, показал компашке кулак и крикнул: "Кто его тронет, будет иметь дело со мной!"
Но он не догадался, а я не попросил. У самого дома мы расстались. Он повернул назад, и компашка враз исчезла.
Больше мне такой милиционер ни разу в жизни не попадался.
В тот день отец был свободный, он затеял генеральную уборку в сарае и взял меня в подручные. Он решил освободить место для будущих клеток с кроликами. Я, мол, буду им повсюду травку рвать, а он, так и быть, забивать их по мере роста. Разделение труда.
- Ты ведь любишь кроликов? - говорил он.
- Только живых, - отвечал я.
- Э, врешь, сынок.
- Не вру. - И объявил забастовку: - Не буду ничего делать. Я их, значит, буду растить, а ты - убивать?
- Жить-то надо, - сердито сказал он.
- Нам что, не хватает? Или мы голодаем?
- Уж, во всяком случае, не по твоей милости, - обиделся он.
- Если б у нас разрешался детский труд… - гордо начал я.
- Знаю, знаю, - отмахнулся он, - ты б работал академиком! Давно хотел я с тобой поговорить откровенно. Как мужчина с мужчиной.
- Тогда скажи честно, - перехватил я вожжи, - ты что, так уж боишься своего Степанчикова?
Запрещенный прием, и я это знал.
- По-моему, ты боишься Степанчикова, - постарался свести он на шутку, - только не моего, а своего.
- Могу честно ответить… Честно - боюсь. А теперь ты ответишь?
- Понимаешь… - И он умолк.